Японский веер на стену своими руками

Японский веер на стену своими руками

Японский веер на стену своими руками

Японский веер на стену своими руками

Александр Покровский. Расстрелять-II

--------------------------------------------------------------- © Copyright Александр Михайлович Покровский Александр Покровский. Официальный Web-сайт --------------------------------------------------------------- Александр Покровский, "Расстрелять!-II" Издательство "Инапресс", 2001 год OCR Colonel Aureliano Buendia (), 2003 Александр ПОКРОВСКИЙ РАССТРЕЛЯТЬ! - II О СЛУЖБЕ В ДВУХ СЛОВАХ

О СЛУЖБЕ В ДВУХ СЛОВАХ

Даже не знаю, что из всего этого получится, ведь о службе в двух словах сказать трудно. Служба - это нескончаемая поэма. Каждый день можно писать по толстенному тому, причем ни разу не повториться. Вот, например, вахта.

Что такое вахта?

Вахта - это игра такая военная. Если вы посмотрите в устав, то увидите там, что вахту нужно нести непрерывно. Ну, раз непрерывно, то лучше всего при этом лежать. Вахту я лично нес все время лежа: ложился - и ноги в зенит. Давно установлено, что если ты на вахте бегаешь, как в "живете" ужаленный, суетишься, служишь, как пудель, все подмечаешь, то в конце службы тебя же и снимут, причем за всякую ерунду. Так что я, заступив на вахту, с вечера еще кротко вздыхал, расстегивал крючки на кителе, чтоб они в яблочко не вгрызались, потом медленно, чтоб не потревожить себе ничего внутри, ложился, закрывал глаза, говорил себе; "Спи, Саня, и ни о чем не думай, Господь с тобой" - и отлично высыпался, а служба шла своим чередом. Зато уж если сняли тебя в конце вахты, то хоть есть за что. А иногда словно полоса какая-то: - Тарантасов, я вас снимаю! Тарантасов, я вас снимаю! Только и слышишь. Правда, я Телегин, а не Тарантасов, но начальству не объяснишь. Да и какая разница? Некоторые интересуются: а что будет, если снимут с вахты? Да ничего не будет, просто в тот же день снова заступишь.

Следующий вопрос

Каким на службе нужно быть? Следующий ответ: на службе нужно быть исполнительным. - Брось все, иди сюда! Бросил. - Встань здесь и следи, чтоб никто не входил! Встал, смотришь. - Чего уставился, тебе что, заняться нечем? - Есть! - Что у вас здесь творится? Приблизился, посмотрел, что творится. - Немедленно убрать! Взял и убрал. - А это что? Смотришь, что "это". - Что за гадюшник вы здесь развели? Подошел, заглянул в гадюшник.

А каким не надо быть?

Не надо быть идиотом! Это вам любой старпом скажет. И главное, ничему не удивляться и всегда угол падения поддерживать равным углу отражения. Отскакивать должно, как от бронированного.

"Виноват!"

Есть еще такое хорошее слово: "Виноват!" Произносить его надо быстро, лихо, браво, с блеском, со звоном шпор. Все это врожденное, конечно, и прочим нелегко дается, и с годами оно только оттачивается, но главное - без передышки: - Что это? - Виноват! - А это?! - Виноват! - А спички? - Устраним! - А окурки? - Подберем! - А мусор? - Виноват! Одного моего кореша в институт перевели. А там капразы ручные как голуби, с руки едят. Вызывает его начальник и говорит: - Почему вы до сих пор не в отпуске? А тот с порога: - Виноват!!! И у начальника сразу разрывается причинно-следственная связь, и он замирает.

И еще о вахте и о воспитании чувств

Чувство вахты в себе нужно воспитывать. Воспитание чувства вахты на конкретных примерах. Вахта - это особый вид дежурства, доведенный до искусства быть незамеченным. В идеале ты должен уметь таять в воздухе. Вот стоял я, будучи уже каптри, дежурным по камбузу. (Там, правда, максимум каплея нужно было поставить, но никого не нашли и поставили меня. Мы тогда на ПКЗ питались.) Уж смена близится, а сменщика все нет. И стою я на верхней палубе и жду, и тут начпо наш появляется. Пришел камбуз проверять. А я уже без белого халата, все с себя снял и к смене приготовился. Начпо меня спрашивает: - Дежурного не видели? - Нет, - говорю я ему, - не видел, но он где-то здесь шляется. - Черт знает что, - говорит начпо, - где же он? - Да здесь где-нибудь ходит, наверное, - говорю ему я, - хотите вместе поищем? Прошлись мы с ним вместе, поискали по всем помещениям, он впереди, я сзади, - ни одной живой заразы. Я старую вахту отпустил, а новая еще не подошла. - Черт знает что, - сказал начпо. И я с ним согласился. Действительно, черт знает что. - Ну ладно, - сказал начпо и ушел, и тут я смотрю: смена моя не спеша колдубасит. - Эй, многоножка, - говорю я ей, - семени присосками, а то меня сейчас снимут, и смениться не успею.

Что в службе главное?

Главное - доложить вовремя. Думать при этом совершенно не обязательно. Слова должны сами выстраиваться в одну шеренгу и косить налево, а ты следишь только, чтоб без запинки и чтоб равнение было в затылочек и по диагонали. Причем мозг от этого дела нужно отключить. Мозг на службе должен отдыхать. А есть и интимные случаи. Каким правилом в этом случае пользуются? Правилом правой руки; ладонь ко лбу - увидел, торцом к уху - услышал, ко рту приложил - доложил.

Чего на службе не надо считать?

Не надо считать, что от твоего появления на этом свете что-то изменится, пагубное влияние какое-нибудь рассеется, разрушится что-нибудь или что-нибудь образуется, повернется вспять. На первых порах точно, какая-то возня наблюдается, а потом все затянется, разгладится, как круги по воде. И потом я заметил, если ты ничего не делаешь или, наоборот, пыхтишь изо всех сил, то временная разница - пять минут.

Мысль насчет дела

Если дело - дело, оно и само сделается, а если не дело, то его и делать нечего.

Что приходится время от времени совершать?

Время от времени приходится что-нибудь доставать. При этом ваше начальство всегда должно быть в курсе возникших сложностей. Помочь оно, естественно, не может, но оно может отследить ваши героические усилия. Начальство развращается, если вы все делаете молча, стиснув зубы, оно начинает считать, что все в этом мире легко и просто. Это вредные мысли, и от них начальство лучше беречь. И даже если у вас все получилось с ходу, все равно дистанционно доложите, что этого - нет, того - нет, а это вот - на подходе, и обязательно бодро спросите разрешения ждать до упора, умереть, но достать, лечь у двери и не встать, подохнуть, но сделать. Начальство вам это разрешит. Отдавать за что-нибудь концы у нас принято, И потом, сколько радости на лице у начальника, если под вечер вы все-таки что-то привезли.

В чем состоит флотское счастье?

Оно в совпадении: склад открыт, складчик на месте, накладные есть, люди есть, машина есть. От такого счастья можно рехнуться. Но что главное в этом счастье? Главное - машина. И не надо считать, что если в тылу вам выписали машину, то она у вас уже есть. Ее еще получить надо. Это сначала, по молодости, я бегал, искал диспетчера, потом водителя, потом колеса, аккумулятор, потом опять водителя, бензин и пропуск, а потом, ближе к старости, я приходил, хлопался в гараже на табурет и говорил: - Вот я, старый больной майор, ну и что? Аккумуляторы-то у вас есть? Машина-то хоть на ходу или как? И шофер имеется? Ты смотри. И бензин залит? Ну, вы, ребята, даете. Да вам ордена надо раздавать: нигде ничего нет, а у вас - есть! - Ну да, ордена, - говорят они, - как же, держи в обе руки, - и дают тебе машину. Вот такие у нас бывают неприятности. И все-таки, несмотря ни на что,

о чем нужно помнить всегда?

Нужно помнить о том, что большое событие поглощает небольшое. Допустим, у вас на санпропускнике два врожденных клинических идиота (вахтенные) вскрыли банку химической регенерации и - любознательности для - туда плюнули, а она не загорелась, ну тогда они натолкали туда промасленной ветоши и склонились над ней - и опять ничего; ну раз так, тогда они залили в нее турбинное масло, специально припасенное и принесенное, - никакого впечатления; ну тогда они стукнули по ней ногой. Происходит взрыв. Идиоты, как это ни странно, живы, не размазало их по всей Вселенной, а в санпропускнике вышибло все стекла и двери и произошел грандиозный пожар. И вот вас вызывают к командующему, как старшего в экипаже, и вы бредете туда, слабея умом и в коленях. И вдруг по дороге вы видите, как падает с тележки проезжающая мимо торпеда с ядерной боеголовкой; падает и не спеша, медленно катится под уклон в залив. В два прыжка вы должны броситься к ближайшему телефону и аварийным до колена голосом сообщить об этом командующему. Можете не сомневаться: никто никогда больше не вспомнит, что там за возня произошла на этом несчастном санпропускнике, и командующий, которому вы только что подарили самое яркое впечатление от всей его жизни, сразу же забудет вашу фамилию. И тут хочется сказать о лице.

Что делать на службе с лицом?

Лицом на службе нужно пользоваться. Изображение на нем легкого слабоумия считается хорошим тоном. Не возбраняется при этом покачивание головой в такт словам начальника. В конце хорошо бы сказать: "Есть". Если начальство пошутило, то приличным будет рассмеяться. Начальники порой такие забавники. Ну а при разговоре с начальником, о тягостный мой, где же должны быть твои глаза? Они должны быть на лице у начальника. Они должны искать там правильное решение.

Но на службе иногда теряют свое лицо

Что нужно делать на службе с лицом, чтоб его не потерять? Нужно за ним следить! И что при этом лучше всего держать в руках?

Лучше всего в руках держать папку

Пузатый портфель - показатель низшей ступени служебной лестницы. На этой ступени возят, носят, грузят. Дипломат - показатель разгильдяйства, а папка всегда к лицу. Вот я всегда хожу с папкой. Пусть даже в ней ничего нет, но она нужна. Один мой знакомый, когда потерял пустую папку, одиноко плакал, до того он в нее врос, до того вжился в образ. Папка может даже лицо заменить. А вообще, если лица нет, то и потерять его невозможно. Ну а если его нет, то что на нем вместо него лучше всего сохранять? Лучше всего сохранять следы сопричастности. С папкой мне всегда честь отдают. Без папки не всегда, а с папкой - всегда. Я даже иногда ладонь не к голове прикладываю, а к папке.

О чести и бесчестии

Честь у нас на службе принято отдавать. Причем молодцевато. Отдавший честь должен тут же ее назад получить. Если вы ее отдали, а вам не отдали - значит, вы обесчещены.

О вреде задумываний

Думать на службе вредно. Лучше сначала сделать чего-нибудь. Например, атакой взять с минимальной кровью какую-нибудь высоту. Взял - теперь осмотрись: может, теперь ее лучше оставить.

Теперь о выборе

Вот что лучше, как вы думаете: занятие проводить или мусор убирать? Лучше мусор, И начальство так считает. Лучше что-нибудь протирать. При этом рассмотрим лирическое отступление о венике. Возьмем веник. Вот смотришь порой на веник - и сразу мысли, чувства, половодье захлестывает и воспоминания одолевают. А веник как веник, но перевернешь - и уже чувствуешь, что раньше это, может быть, был даже и не веник, а какой-нибудь прекрасный прибор. Скажете, так не бывает? На флоте, друзья, все бывает. Веник - штука универсальная. В него что хочешь может превратиться. Даже офицер может превратиться в веник. Издали - офицер, а чуть ближе - веник. Но что интересно: обратного превращения еще никто не наблюдал. Теперь о гармонии. О гармонии с природой Офицер, он когда находится в гармонии с природой? Когда цветет. А когда он цветет? Когда одет в парадную форму и выстрижен, как парковая культура. Вот если б он еще поменьше жрал, то был бы еще гармоничней.

И еще хочется сказать о форме одежды

Однажды одному нашему разрешили говорить все, что он хочет сказать о нашей форме одежды. Так у него столько слюны при этом выделилось, что он захлебнулся. Насилу откачали и уволили в запас по здоровью на шестьдесят процентов пенсии. Во всяком случае, шинель бы я оставил. Через пятьдесят лет ей цены не будет.

Что делать на службе, если тебя послали?

Идти.

И при этом что нужно просто знать?

Нужно просто знать, что все, что ни делает офицер, он делает для блага Отечества.

О братстве

Все пополам, как в песне. Вошел в кают-компанию и видишь; один ты за столиком, а сгущенка, на шестерых рассчитанная (по ложке па пасть), на блюдечке мерзко блестит. Делишь ее пополам и "съедаешь. Входит следующий. - О-о, - говорит он, - сгущенка, - делит ее пополам и съедает. Входит еще один и говорит: - Ты смотри: сгущенка, надо же! - после чего садится - и опять пополам, Четвертый входит и спрашивает: - Вестовой, еще сгущенка есть?.. А почему?..

О биографии

Офицер свою биографию не помнит. Так что лучше ее написать и держать при себе. Особенно раздражают родственники жены в пяти экземплярах в алфавитном порядке.

О фамилиях

На флоте можно годами с человеком встречаться, здороваться и разговаривать, но не знать ни имени его, ни фамилии.

О пользе комиссий

Если б не было комиссий по проверке на флоте существующих положений, то не было бы ясности в том, чем же мы все-таки занимаемся.

О встрече комиссий

Начало работы комиссии сопровождается судорожной сменой кремовых рубашек на белые. С вечера объявляют: "Завтра - тужурка, белая рубашка!" До обеда по территории ловят тех, кто пришел в кремовых. Во время обеда объявляют; "Прекратить нервозность! Всем быть в кремовых!" После обеда ловят тех, кто в белых. К концу дня все все перепутали и пребывают кто в чем. Так и встречаем комиссию: кто в чем.

Об организации

Лежал у нас перед КПП огромный валун. Тонн на пятьдесят. И решили его перед комиссией убрать. Выделили пятьдесят моряков. Почему пятьдесят? А прикинули: по тонне на человека - и нормально будет. При соответствующей организации. Облепили они валун, потужились, попку от земли поотрывали - ну никак, нет организации! Вот при хорошей организации, не устаю повторять, на нашего морячка нагрузи хоть тонну - и он свезет, а здесь, в этом конкретном случае, не было организации. Потому и не убрали. Ну, если нельзя убрать, то нужно покрасить. Затащили на валуи сверху бидон с зеленой краской, опрокинули и размазали. И стал валун зеленый. Приехал командующий и спрашивает у старшего над валуном: - Почему зеленый? - А-а... другой краски не было, товарищ командующий. - Немедленно устранить! Немедленно? Пожалуйста! С трудом отыскали-достали белой польской эмали целый бидон, затащили туда наверх, опрокинули - и стал валун белым. - Вы что? - сказал командующий, - Издеваетесь надо мной?! - Никак нет, товарищ командующий! - сказал тот, что над валуном старшим назначен, и замотал головой. - Никак нет! - Немед-лен-по устранить! - Есть!!! Где-то достали кузбасс-лака - ив ночь перед комиссией, буквально за два часа до рассвета, стал валун черный, как антрацит. Стоит и блестит. Красиво. И вот едет командующий с комиссией, и останавливается он перед КПП и видит чудо. И комиссия тоже его видит. - А чего это он черный? - любопытствует комиссия. Тут командующий, отвернувшись, может, целую минуту что-то бормочет, потом поворачивается всем телом к комиссии и говорит громко, пугая ее: - Жизнь! Потому что! У нас! Такая! Жизнь!!! И весь следующий день стая матросов вручную скалывала с валуна краску, возвращая ему его природный цвет.

О терзаниях

На службе всегда испытываешь терзания перед тем, как украсть. Терзаться не надо. Надо красть.

О чувстве нового

Бывают такие минуты, когда чувствуешь внутри себя тяжесть какую-то. Нехорошо как-то. От предчувствия. Одолевает что-то. Иногда гложет одиозность. Вы не знаете, что такое одиозность? И я не знаю, но гложет.

О сне

Сон на флоте - это преступление. На флоте не спят, а отдыхают. Личному составу, работающему ночью, разрешается отдыхать днем до обеда. Он, личный состав, лежит в кубрике в койке, накрытый с головой одеялом, а все ходят вокруг, и это их раздражает. Начиная со старшины команды всех интересует, чего это он спит. Старшина будит его и говорит: - Ты что это спишь? Тот объясняет, что ночью работал и теперь спит до обеда с разрешения дежурного. - А-а... - говорит старшина и отходит. Через полчаса подходит командир группы и встряхивает койку: - Ты что, спишь что ли? Тот, что спит с разрешения, просыпается и объясняет. - А-а, - говорит командир группы и отходит. Тот, кому разрешили, снова - нырь в койку. Еще через полчаса в кубрик влетает командир боевой части. Пролетая мимо, орлиным взором окидывает койки любимого личного состава. Кто это там? Что такое? Круто меняется направление, и за одеяло - хвать! - Ты чего? Спишь что ли, а?! Личный состав сидит на койке, насупясь, - Почему молчите? Личный состав не молчит, он объясняет. - Ясно! - говорит командир боевой части. - Смотри, только чтоб вовремя встал. И коечку обтянешь. Видишь, как у тебя подматрасник висит? Встань, встань, посмотри, как висит. И ножное полотенце на место. Вот посмотри, в каком положении у тебя ножное полотенце! Личный состав посмотрел на положение ножного полотенца и опять - хрясь в койку. Через полчаса в кубрике появляется старпом. На носу сдача задачи, и вид у старпома саблезубый. Тут он видит спящего и орет: - Что?! Кто?! А?! Почему?! Кто разрешил, я спрашиваю?! Дежурный?! Какой дежурный?! Рабочий день!.. В общем, спать на флоте невозможно. Можно только отдыхать. А спать хочется до одури. Я постоянно не высыпаюсь. Вот только мой нос минует срез верхнего рубочного люка - и все: глаза сами закрываются. А в автономке снятся только цветные кошмары. И действуешь во сне, как наяву. Просыпаешься и не знаешь, где спал, а где служил. Просыпаюсь однажды в ужасе: приснилось, что все волосы на груди побрили визжащей машинкой. Когда снятся кошмары, нужно менять сторону лежания. Повернулся я и не успел глаза закрыть, как побрили со спины.

О поддержании боеготовности

Для поддержания боеготовности надо... Боеготовность, чтоб вам всем было понятно, она как штаны, а их нужно постоянно поддерживать. Они норовят упасть, а ты их поддерживаешь. Для поддержания уровня боевой готовности лучше всего стоять в строю. Так его легче поддерживать. Этот уровень. Удобнее просто. Все хором взяли и подтянули. И если уж мы заговорили о строе, то не вредно будет узнать,

чего же в строю нельзя

Чего только в строю нельзя! Все нельзя. Например, нельзя в строю гавкать. Слышно потому что. Я когда впервые встал в строй, а со строем, в котором я стоял, впервые поздоровался командир, - тогда я почему-то решил, что если я в то время, пока все остальные говорят отрывисто: "Здравия! Желаем! Товарищ! Капитан! Лейтенант!", погавкаю в такт: "Гав-гав-гав", то это на общем фоне не будет заметно и будет оригинально. Оказалось, все слышно. Я по глазам командира понял. Удивился он.

Строй

Друзья мои, строй - это собрание вдохновленных. Если личный состав занять нечем, то лучше всего его строить и проверять наличие. Или маршировать. Маршировать лучше, чем разлагаться.

О строевой песне

Идет строй курсантов на вечерней прогулке и поет: В-с-е м-ы л-ю-б-и-м п-а-с-т-у "П-о-м-о-р-и-н", п-а-с-т-у "П-о-м-о-р-и-н", п-а-с-т-у "П-о-м-о-р-и-н". Т-ы п-р-и-ш-л-а и с-ъ-е-л-а "П-о-м-о-р-и-н", с-ъ-е-л-а "П-о-м-о-р-и-н", с-ъ-е-л-а "П-о-м-о-р-и-н". В-с-е м-ы л-ю-б-и-м п-а-с-т-у "П-о-м-о-р-и-н"... Я все думал, вставлять этот эпизод в эссе или не вставлять. Потом вставил. Пусть будет на всякий случай. О чем же еще вам рассказать?

Может быть, о зеркале?

Один мой приятель утром перед зеркалом, собираясь на службу, орал сам себе: - Мал-чать! Право на борт! Мал-чать! Право на борт!.. Вот так сто раз проорет и целый день служит спокойно.

О строевом смотре

Строевой смотр, по-моему, это венец, можно сказать, всему. Так мне, по крайней мере, кажется. Стоял я как-то на строевом смотре дивизии атомных подводных лодок. (Только прибыл служить на атомоходы с бербазы и сразу же - на смотр.) Подходит ко мне начальник штаба, и я как положено представляюсь, а он мне: - Почему шинель белая? А я в этой шинели цемент полгода на машине возил. Она у меня цементного цвета. - Потому что цемент возил, - говорю я. - А где ваша другая, парадная шинель? - спрашивает он. - В посылке идет, - говорю я. - А жена у вас тоже в посылке идет? - Не женат, товарищ капитан первого ранга! - А почему вы небриты? - Раздражение, товарищ капитан первого ранга! И тут он берет меня за верхнюю пуговицу на шинели и, к удивлению моему, ее оттягивает, и пуговица моя отделяется, а вслед за ней из меня появляется белый шнур. Оказывается, пуговицы у нас на шинели на шнур насажены. Шпур оборвался где-то там внутри, вот он его и вытянул. Оттянул он мне шнур и отпустил, и повис у меня шнур очень низко и болтается. - А это что? - спрашивает он, - А это шнур, - говорю я. - Накажите его, - поворачивается он к моему командиру, - у него на все есть ответ.

И наконец, о начальнике

Чем выше звание начальника, тем больше мусора в помещении и больше запятых, пропущенных в документе. Как себя вести с начальником? Как со зверем в зоопарке: не прикасаться к клетке. Что делать, если начальника с утра злая муха укусила безжалостно? Нужно сохранять спокойствие. Потому что начальник не вечен. "И этот пройдет!" - как сказал Соломон. Вызывает меня старпом, и только я появляюсь в дверях, он орет; - Вы-ы! Значит, так! Сход запрещаю! Да-а! И находиться со мной постоянно на связи! Каждые пятнадцать минут мне доклад по телефону, что вы работаете! Вот так вот! Каждые пятнадцать минут! Я вам покажу! Вы у меня запомните! Все! Молчите! Через пятнадцать минут жду доклада! Марш! Отсюда! Делаю "марш отсюда" - и на боевой пост. Устраиваюсь в кресле поудобней, на видное место - циферблат и чай завариваю. Пью чай и жду, пока пятнадцать минут пройдет, чтоб доложить. Подползает стрелка, и я, точный, как граф Монте-Кристо, снимаю трубку и докладываю своему драгоценному старпому, что нахожусь на боевом посту и работаю. А старпом за эти пятнадцать минут уже успел забыть напрочь, что он мне говорил. - Что?! - орет он. - Что вам еще не ясно?! Что вы там талдычите? Прибыть ко мне, я вам еще раз все объясню!!!

При встрече с начальником

Вообще-то лучше не встречаться. Поразительно противоречивые чувства мы вызываем у начальников. Но если уж не повезло, то что лучше всего делать при встрече с начальником прямо среди сугробов бытия? Лучше всего, размахивая руками, без вопросов промчаться мимо, объятый пылью. Но если тебя все же застопорили, то что лучше всего иметь при себе? Лучше всего иметь при себе готовый ответ, куда это тебя несет, еще один готовый вопрос, ответ на этот вопрос и приказание, которое ты сейчас сам себе отдашь устами начальника и тут же умчишься его исполнять.

Вызов к начальнику

Перед тем как войти, нужно сделать так, чтоб твоя жизнь быстренько пробежала у тебя перед глазами и чтоб было ясно за что. А лучше спросить по дороге. Кто-то наверняка знает. Следующий абзац не слишком вяжется с предыдущим, но все-таки почему-то хочется рассказать о том,

Как на флоте рвутся гланды

Их рвут необычным путем. Втискиваешь руку необычным путем, с усилием продвигаешься, схватил на ощупь что-нибудь, деранул, вытащил, поднес ко рту, осмотрел; если не гланды - откинул в сторону. Но вернемся к начальнику, который говорит по телефону По телефону начальники людей пугают. Снимаешь трубку, и слышится утомленное: - Александр Владимирович... вы - русский? Секундная пауза (потому что за таким вступлением обычно следует: "Так какого же ражна-а!!!"), во время которой судорожно вспоминаешь все, что исполнил и как исполнил, все вспомнил, что исполнил, ничего не нашел, истомился до того, что устал, будь что будет, и говоришь вяло: - Русский... - Хорошо, - говорит начальник. Он сейчас на тебя анкету рисует, и ему нужно заполнить графу "национальность".

Смерть начальника

О командирах и помощниках плохо не говорят. Со смертью начальника вспоминается только хорошее.

Гибель подчиненного

- Погиб?! - Да-а!!! Минута молчания, потом общий хохот.

О личном составе

Личным составом на флоте называют моряков, матросов срочной службы. Моряки у нас делятся на нормальных и ненормальных. Нормальный моряк должен быть постоянно чем-то напуган, должен быть постоянно в чем-то уличен, виноват должен быть и ходить должен с видом недоделанной работы. Если моряк не напуган, значит, он нагл и ненормален. - Вы нагл! - говорят ему. - И ненормален!

Для чего на флоте нужен личный состав?

Для любви. Вызываешь к себе личный состав и спрашиваешь его: - Ну-у, голубь мой сизокрылый, когда же мы будем любить друг друга? Когда? Когда в наших отношениях наступит взаимность. Не могу же я любить только в одну сторону. Должна же быть хоть какая-то отдача. Я иду к вам навстречу днем и ночью, стирая ноги до отростка, а вы все удаляетесь и удаляетесь. Когда это прекратится? У моего старпома вопросы любви к личному составу имели временные ограничители. - Значить, так! - объявлял он. - Командирам подразделений с семнадцати тридцати и до восемнадцати заниматься с личным составом любовью. При взгляде на моего старпома из глубин памяти всегда всплывал огромный фанерный чемодан с надписью: "Привет из Фрунзе". И еще он говорил: - Инструкция - это дополнение к Конституции, - а потом добавлял перед строем: - Кос-ми-чес-кие ко-раб-ли вовсю... (секундочка, приличный аналог подберу) вовсю сношаются на орбите, а у нас до сих пор личный состав спит на вахте! Захмуддинов! - Я! - Выйти из строя! - Есть! - Полезай на кнехт! Полез. - Сделай ласточку. - Ну, товарищ капитан второго ранга... - Не "ну", а ласточку я сказал. Захмуддинов делает ласточку. Старпом любуется. - Спинку дай! Дал спинку. Ласточка - это такая поза, когда, стоя на кнехте на одной ноге, наклоняешься вперед, спина и еще одна нога, поднятая в заднюю сторону, должны быть параллельны линии горизонта, а руки нужно расставить. Получается ласточка. - Так вот, товарищи, - говорит старпом, отлюбовавшись, - вот эта ласточка обгадила нам всю малину! Как-то у нас не было корабля, все шлялись без дела, и вот старпом решил с утра всех занять, решил провести занятие. Вызвал меня и говорит: - Химик, проведешь завтра лекцию "Оружие массового поражения". Договоришься с кабинетом. С восьми и до восемнадцати. Десять часов подряд. - Так... товарищ капитан второго ранга, они ж за десять часов обалдеют. - Ни-че-го, не обалдеют! Так, ладно, завтра я сам проведу занятие. На тему "Воспитание личного состава". С восьми и до восемнадцати. Учись, химик, пока я жив, как надо проводить занятия. С утра собрались в кабинете. Входит старпом. - Встать! Смирно! Вольно! Сесть! - Дежурный! Приготовить доску. Дежурный готовит доску, протирает ее и кладет мел. - Так! Командирам подразделений доложить о наличии личного состава и о наличии у личного состава конспектов и ручек. Командиры подразделений встали и доложили. Старпом берет мел и пишет на доске печатными буквами: - МАТРОСА НАДО ЗАДОЛБАТЬ! - и со стуком ставит восклицательный знак, отчего мел разлетается. - Дежурный! Мел! Дежурный подает еще один кусок мела. - Вы все не читаете классиков, - обращается старпом к аудитории. - А что говорят классики? Классики говорят: если вы матроса не поставите раком, то он вас поставит раком! Кто это написал и где? Кто знает? Командир бэче один? Кто это написал? Не знаете? Сядьте! Так, командир бэче два, тот же вопрос: кто это написал? Не знаете? Сядьте! Никто не знает? Это написал Леонид Соболев в "Капитальном ремонте"! Так, всем законспектировать. Какой-то лейтенант в глубине хихикнул. Старпом заметил. - Лий-ти-нант! Встаньте! Я вам, вам говорю! Да, вам! Представляться надо, когда к вам обращаются. Вот, товарищи, лейтенант! Он, может, только вчера из сперматозоида вылупился, а уже хихикает! Запомните, лейтенант, я в сто, нет, я в тысячу раз умнее вас. И поэтому я ваш начальник, и поэтому вы должны выполнять мои распоряжения. Вот где ваш конспект? Чей это лейтенант? Командир подразделения! А-а, вот чей это лейтенант. Тогда понятно... И до восемнадцати часов старпом ни разу не запнулся. Теперь самое время сказать,

что же такое у нас офицер?

Офицер у нас - это двуногое, лишенное совести и памяти. Офицер врет. И врет он не как все люди: он непрерывно врет. И вообще у офицера есть только два состояния: он либо врет, либо оправдывается. Но и оправдываясь, он все равно врет. - И что это за офицер пошел? - говорил при мне один адмирал. И мне тогда хотелось ему возразить, мне хотелось ему сказать, что сам офицер "пойти" никуда не может. Несмотря на то, что офицер живет ногами, переставляет он их только по приказанию и только по подразделениям: делай - раз! делай - два! Может, это кому-то напоминает деревянных солдатиков? Кому хочешь, может, и напоминает, но только не мне. Наше офицерство я люблю. Я сам к нему принадлежу. Поэтому офицерство я понимаю. И если офицер говорит: "Я служу Родине бескорыстно, то есть за деньги", - я понимаю, о чем он говорит. Остальные не понимают, и это их возмущает. Возмутившись, они начинают орать и плескать руками, как бакланы над мусорной кучей. Ублюдки, одним словом, клюв бы им загнуть!

Офицер - государственный человек

И государство о нем заботится. В чем видна эта забота? Она видна в новых образцах военной техники. Офицер как животное: все это понимает, а сказать не может. Просто обструкция какая-то, клянусь мамой! А иногда слышишь, как кто-нибудь там наверху говорит кому-нибудь тоже там наверху об офицере: - Передайте ему мою твердую уверенность. И уверенность со стуком падает вниз по ступенькам - шлеп, шлеп, шлеп (а возможно, и "тах, тах, тах") - и передается. И в груди от этой уверенности как-то теплеет. Ну просто как от колбасы твердого копчения. Хорошо как-то. И служить хочется.

Отпуск

Офицеру раз в году хочется повеситься: при возвращении из отпуска. А если так получилось, что ты съездил в отпуск дважды, то и повеситься хочется два раза. Из отпуска тебя отозвать может только начальник штаба флота. То, что он может, я лично не сомневаюсь, но тебя вызывают все кому не лень... А ты не приезжаешь. - Почему вы не прибыли? - Телеграмму не получил, товарищ командир! - Как это "не получил"? Как "не получил"? У нас и квиток имеется. О вручении. Где у нас квиток? Сейчас! Найдем квиток и разберемся! Ищется квиток и... не находится. А однажды я им послал в ответ: "Саша ушел в горы. Сообщите, надо ли искать. Целую. Мама". Говорят, старпом две недели ходил и говорил про меня: - Вот... блядь! А если ты вдруг приезжаешь, то выясняется, что ты уже никому не нужен, а нужен ты был именно в ту секунду, когда тебе давали телеграмму, а потом нашли какого-то другого дурня, и ты стал не нужен, но сообщить тебе об этом - рубля не нашлось.

О рубле

Без рубля, приложенного к телеграмме о вызове на службу, тебе не оформляются отпускные проездные документы. Эта телеграмма нужна на всякий случай: а вдруг война, тогда надо будет всех срочно отзывать из отпуска. Кстати, об этой телеграмме: перед убытием в отпуск ее в трех экземплярах оформляют на каждого члена экипажа. Оформляют, скрепляют скрепкой и под нее кладут твой личный рубль. Оседают телеграммы с рублями в недрах строевой части, а ты едешь в отпуск. О рубле вспоминают в самый неподходящий момент. Первым вспоминает кто-нибудь из тех, кто следит за продвижением каждой своей копейки. Встает он на партсобрании и говорит: - А я тут хочу спросить, как раз все присутствуют, где же наши рубли с телеграмм? Собирают перед отпуском со всех, а если и вызывают кого-нибудь, то за телеграмму все равно платит тот, кто ее отправляет, да и не всем же отправляют. А рубли собирают со всех. Вот я и хочу спросить: где же наши рубли? Все начинают спрашивать: "А действительно, где наши рубли?" Председатель собрания растерян. Теме собрания будто позвоночник перебили. Положение пытается спасти зам: - У вас по теме собрания есть что-нибудь? Товарищи, давайте выступать по теме! - А я по теме! - не сдается тот, с рублями. - Из года в год собирают по рублю, а концов не найдешь! И по подписке мне хочется сказать. Я выписал на воинскую часть "Политическое самообразование" и "За рулем". "За рулем" не приходит, а приходит одно "Политическое самообразование". - Ну, при чем здесь "Политическое самообразование"? - стонет зам. - Как при чем? Как при чем? А зачем мне одно "Политическое самообразование", если не приходит "За рулем"? Словом, на собрании не соскучишься.

А где у нас живут офицеры?

Офицеры живут там, где остальные жить не могут. Им, остальным, такое даже не снилось. Край света - и офицеры. Ну просто стада офицеров. Безбрежные стада. Идешь - и одни офицеры: как попало, где придется, Один полный адмирал, проезжая в четыре утра безмятежно спящее КПП? назвал это место "страной непуганых идиотов". С тех пор так и живем.

И в чем же живут офицеры?

Офицеры живут в домах, построенных воинами-строителями. Только у нас существует такое возмутительное сочетание таких двух совершенно несовместимых слов, как "воин" и "строитель". Везде воины - разрушители, а у нас, понимаешь, строители. Считается почему-то, что если "равняйсь-смирно!", по роже дал, то он уже и строитель. Стучатся в дверь - женщина открывает. - Хозяйка, - говорят, - мы пришли вам унитаз поменять. Сняли унитаз и ушли. Полгода жили вообще без унитаза. "Северный вариант" называется. Это я не про унитаз, это я про дом. Дом называется официально: "северный вариант". Ялтинский проект, приспособленный к северным условиям: зимой холодно, летом жарко, и круглый год по стенам течет, а к батарее прислонился - почки простудил. Слив канализации в одном таком забавном доме не дотянули до общей магистрали и вывели его просто в окружающую среду, и крысы там водились ростом с нутрию. Сидит однажды тетка, можно сказать, даже женщина, в этом доме на первом этаже (квартиру только получила), сидит она миролюбиво на унитазе и разгружается. Разгрузилась и, как всякий нормальный человек, расставив ножки, заглянула туда. (Каждому же интересно знать, как он разгружается.) Посмотрела она туда, а в этот момент нутрия у нее между ног вынырнула. Тетка вынесла на себе дверь, в тот же день разошлась с мужем, улетела в Ленинград и там рехнулась, а муж остался служить, потому что все это "тяготы и лишения", которые нам предписано стойко преодолевать.

"Слава воинам-строителям!"

Вот какое восклицание вместе с восклицательным знаком они выложили выступающими кирпичами на вновь отстроенном девятиэтажном здании штаба флотилии. Две недели висело, потом командующий приказал срубить. И вот за что: приехал к нам Министр Обороны, прошел он в штаб к командующему и там уже захотел сходить в гальюн. Вместо того чтоб у командующего сходить (не просто в кабинете, на палубу или там в специальный горшочек, который командующий при этом лично в руках держит, нет, гальюн у него, у командующего, имеется в соседней с кабинетом комнате), отправился Министр ни с того ни с сего в народный гальюн. А в народном гальюне так высоко от земли приделали писсуары, что в них только с прыжка что-нибудь получилось бы наделать, сантиметров двадцать пять надо было иметь в запасе, чтоб туда чего-то насифонить, Министр прыгал-прыгал, становился на цыпочки - никак. Тогда он пригласил командующего. - Лев Саныч, - сказал Министр, - неужели у моряков это самое место такой величины, что куда хочешь достанет? - Да! Товарищ Министр! - взвизгнул наш командующий и отчаянно, одним рывком расстегнул себе ширинку. - Да! Так точно! У всех! Именно такие размеры! - И вслед за этим командующий так себе все оттянул и вытянул, ну просто как пищевод из цыпленка, и насифонил при этом полный писсуар. Потом командующий вызвал к себе того орла, под чутким руководством которого возводились эти писсуары, подвел его к его же творению и сказал: - Снимай штаны! - Товарищ командующий... - Сни-май, говорю, злыдня... и трусы тоже,.. Они тебе больше не понадобятся... Тот снял. А пока он снимал, у командующего руки дергались, видимо, чесались у него руки. - А теперь, - сказал командующий злобно, - тяни! - Тя-ни-и! - заверещал он, видя, что тот его не понимает. - Я тянул... И тот тянул. А что делать - служба...

Боевое дежурство

Боевое дежурство - это такое положение, когда офицер видит жену не реже, чем раз в месяц. При этом он сильно суетится, чтоб получше устроиться, дрожит в нем все, как гавайское копье при попадании в цель. Отсучив ножками, офицер замирает. При этом у него случается истома. Жена раз в месяц довольна безмерно, что у нее муж - офицер. Боевое дежурство - это истома. (Продолжение следует.) А пока оно следует, прочитайте маленький рассказик из жизни надводников. Называется он:

Вот народ!

Наш новый зам Иван Тимофеич Ничипорюк долго изображал из себя невинного интеллигента. Редкой чистоты козел был. По тревоге передвигался не спеша. Замов тревога вообще не волнует. Вот они и ползают. А морячки у нас по тревоге выскакивают на трап не глядя. Ноги на поручни кладут и враскоряку съезжают. Трапы у нас длиннющие и крутые, а перебирать ножками по ступенькам замучаешься, вот они и съезжают. Был такой матрос Кузьма. Выскочил он раз по тревоге - прыг на трап и поехал и внизу уже зама нагнал. Тот спускался так медленно, как будто ему удаление крайней плоти только что неграмотно произвели и попутно все рефлексы задушили. Кузьма нагнал зама на последней ступеньке и... въехал ему на плечи. Зам от такой тяжести просел, за ноги Кузьму ухватил, вцепился, глаза вылупил, фуражка слетела, и сказать ничего не может, потому что от такой нестандартной ситуации сразу же проявилось все его неземное происхождение. Стоит и терпит на себе Кузьму, а Кузьма осторожно освободил свое междуножье от инородного замовского тела, ну а зам все прийти в себя не может. От потрясения. Потряс его Кузьма. А комбриг наш всю эту сцену из жизни бобров лично наблюдал. Подходит он к заму, поднимает его фуражечку, с удовольствием надевает ее ему на луковку и говорит такие слова: - Что ж вы, Иван Тимофеич, моряка чуть не убили? Нехорошо, брат, ведь этак и мозгами тронуться можно. Зачем человека так пугать? Ну, схватил ты его на плечи, пошутил, ну и отпусти. Чего ж ты в него так вцепился? Нехорошо. Зам минут двадцать после этого все хотел что-то сказать. Ходил за комбригом как привязанный, мешался под ногами, фуражку на голове поправлял и мычал. А тот все поворачивался к заму и говорил: - Нехорошо, брат, нехорошо... Так зам тогда ничего и не сказал. Но на следующее утро говорить все же научился. И сразу же за политинформацию взялся с жаром. Соскучился, пока молчал. Вот народ, а? Не могу удержаться, чтоб не порассказать вам еще чуть-чуть про наших замов. О замах я могу говорить часами. Зам, он и в Африке зам. Вот интересно, почему до сих пор космонавты летают в космос без замов? Некоторые сейчас скажут: "Потому что чем дальше от родной планеты, тем больше доверия человеку", - а я думаю, не в этом дело. Наверное, замы не переносят невесомость или просто место экономится. Но все-таки в конце концов с возрастанием масштабов космического строительства, с расширением задач по закабалению космического пространства, думаю, появится необходимость в замполитах на орбитах. Роль их просто возрастет от борозжения пустынь Внеземелья. Ну а что в этом такого, ведь и торичеллиева пустота на поверку не такая уж и пустая. В ней есть эти... как их... космические лучи... и пары... - Ну при чем здесь торичеллиева пустота, - спросят меня, - когда речь идет о замах? - Как же вы не понимаете, - скажу я, - ведь если в ней есть пары, то почему бы в ней не появиться замполиту? Иногда меня спрашивают; - Ну, это все ладно, а как вы лично относитесь к замполитам? - Я лично? - Да, вы лично. - Я лично умеренно отношусь. Он мне лично дорог как частица нашей истории. Меня не тянет трахнуть его в лоб, лично его застрелить, надавать ему по морде или задушить, пуская при этом слюни, своими собственными руками, как это мечтают сделать некоторые наши офицеры. Я, например, люблю слушать зама. Некоторые любят слушать соловья по ночам, а я - зама. Если вам удастся оторвать зама от конспекта, то вы многое услышите, К примеру, наш зам говорил: "Торчат гвозди из наглядной агитации". А на учениях политотдел интересуется только процентом убитых среди коммунистов, а в мирное время они распределяют среди командиров женские австрийские сапоги. Вы знаете, я как-то успокоился, когда узнал, что политотдел распределяет сапоги. Смешно говорить о том, что самый последний человек в политотделе имеет женские австрийские сапоги. Говорить смешно, поэтому и говорить об этом не будем, Бог с ними, с австрийскими сапогами, тем более что мне их не распределили. Да и с какой стати, я же не в политотделе служу. Конечно, сначала хотелось как? (Это я не насчет австрийских сапог, это я вообще.) Вообще как сначала хотелось? Хотелось так: командир на флоте - папа, а зам - мама; и люди должны были по идее ходить к нему, тянуться и мочить ему сисю. А потом замы решили, что если все будут ходить и мочить, то сися от этого быстро мокреет, сыреет сися, и хватит, решили они, и прекратили. А еще они у себя в политической академии друг у друга партбилеты воруют. В смысле при поступлении в академию. Чтоб от конкурентов избавиться. Нам наш зам рассказывал. Перед там как бежать тысячу метров на зачет, разделся он, повесил одежду на гвоздик, побежал, добежал первым - хвать за рубашку, а партбилета-то и нет. После этого отчисляют из академии безо всяких разбирательств. То есть процент воров среди поступающих к ним в академию ниже на первом этапе, чем при выпуске из нее. Раньше они при поступлении сдавали устав, а теперь - математику. То есть раньше зам был крепок нижней своей частью, а теперь - верхней. Раньше при поступлении на вступительных строевых занятиях вокруг строя замполитов бегали седые полковники с кафедры общественных дисциплин и кричали: - А вон тот майор ногу в колене гнет и совсем ее не поднимает. После чего все майоры в строю испуганно косились, задирали ноги и не гнули их нигде вообще, не то что в колене. Так их и выпускали потом несгибаемых. И отличить было легко: гнешь ногу - получается, что ты без образования; не гнешь - значит, академик.

Зам у нас - представитель ЦК

Чем больше у зама ума, тем чаще он повторяет это перед строем. Наш прошлый зам каждые пять минут повторял, из чего можно было заключить, что у нас зам - гений! У нас имеется и письменное тому подтверждение. Зайдите в гальюн в пашей казарме, и в первой кабине справа, под надписью "Много у нас диковин, каждый мудак - Бетховен", увидите: "Ребята, у нас зам - гений!" Однажды пришли в город С. (Стекловодск) па погрузку ракет. Не успели чалки бросить, как наш зам, представитель, скорее всего, ЦК, тут как тут, уже стоит наверху в белой рубашке, новой тужурке, напомаженный. Дежурный его спрашивает: - Вы куда, Василий Андреевич? Стоит и ждет любой ответ зама, чтоб кивнуть, а зам говорит исключительно не глядя: - В редакцию газеты "На страже Заполярья". Посмотрю, как там... "Там" оказалось какой кверху. Рано утром зам прошмыгнул на корабль - истерзанный, с огромным фонарем под правым глазом. Странно встретили боевого комиссара и представителя (ммм...) ЦК в нашей родной "На страже Заполярья", которую мы выписываем толпами. Очень странно. Хватит, наверное, о замах, Бог с ними, пусть их коза бодает, лучше еще раз об офицерах.

Еще раз: офицер - это как что?

Офицер что собака, прикормил - твой. И тут важно не перекормить, чтоб не охамел. Вот если кидать. По куску. Можно держать целую стаю. Лучшее все равно будет перепадать вожаку, а уж он-то найдет, чем занять остальных. В конце службы офицер теряет нюх, и его отдают в народное хозяйство. Офицер - это судьба. Офицера нельзя оскорбить. И этим он напоминает дерево. Разве можно оскорбить дерево? А чем офицер отличается от дерева? Тем, что он не поддается обработке. Настоящий офицер хоть что может. За это он и любим народом. Для настоящего офицера преград нет. Он везде пройдет и возьмет что хочешь. Голыми руками.

А как у нас награждается офицер?

Регулярно. За "50, 60 и 70 лет Вооруженным Силам" и за "десять, пятнадцать, двадцать лет безупречной службы".

А как офицер воспринимает награды?

Хорошо воспринимает. Он им радуется. И радуется он им больше, чем волкодав, увешанный медалями за сообразительность, преданность и экстерьер. Гораздо больше. Конечно, и среди офицеров бывают философы, которым медали до такой же лампочки, как и племенным волкодавам, но в общей массе, в абсолютном большинстве, медали офицера радуют. Он играет с ними, как малое дитя, до самой старости. Один мой знакомый вешал на себя только две медали, а остальные клал в карман и поигрывал ими при ходьбе, а когда его спрашивали: "А где ваши остальные награды?", - он доставал их из кармана полной горстью и молча протягивал. Некоторые, дочитав до этого места, все же интересуются: "Интересно, а как же все-таки они служат?" Отвечаю им: - Мы служим задом наперед, не прямо, а наоборот, шиворот-навыворот и стоя на голове вверх тормашками. И по служебной лестнице так и поднимаемся вверх ногами: тук-тук-тук по ступенькам тыковкой, которая у всей планеты маковка. Кто не понимает, о чем я говорю, пусть пропустит это место и читает дальше.

О лейтенантах

Лейтенант - это начало большого конца. Я как-то сказал так перед строем лейтенантов, и они заулыбались. Значит, понимают, о чем идет речь.

Об адмиралах!

Вы знаете, иногда у меня такое впечатление складывается, что до капитана третьего ранга включительно на флоте все нормальные люди. Что бы вам еще такое рассказать об адмиралах? Разве что парочку случаев вам рассказать. Вот послушайте. Один адмирал любил собирать различный зип Зип - это запасные наши части.. Ходил по территории и собирал. Особенно любил, когда блестящее что-нибудь или там радиоэлектронное. Собирал он в специальный чемодан. Наберет полный чемодан, вызовет матроса и говорит ему: - Отнесешь мне домой. Матрос несет ему домой, звонит в дверь, и жена адмирала ему открывает. - Вот, - говорит матрос, - прислали. - А-а, - говорит жена и гложет, ощущая глазами, чемодан, - вижу. Хорошо. Подождите только секундочку, не заносите. И через секундочку появляется снова в дверях жена адмирала и тяжело ставит рядом еще один чемодан, издавая при этом следующие звуки: - А теперь отнесите, пожалуйста, все это на свалку. Однажды встречали этого адмирала с моря вместе с оркестром. Трап на лодку подали, адмирал на него ступил, и оркестр заиграл. Рядом крикнули: "Смирно!" Адмирал поднял руку и двинулся по трапу, А трапы у нас очень скользкие, оттого что мы по ним ходим, да еще, как всегда, парусиной не везде обтянуты. Поскользнулся адмирал, сделал "вжик!" и нырнул под леера и дальше - в воду. Оркестр, пока он летел, от изумления музыкально обыграл его падение, изобразил фугу "Летящий адмирал", а сам адмирал, пока летел до воды с поднятой к голове рукой, успел крикнуть: "Воль-на-а!" Когда его выловили, то всем стало интересно, чего это он "вольно!" кричал. - А вам, сволочам, пока "вольно!" не крикнешь, - сказал адмирал, обсыхая не ветерке, - вы же спасать не будете. Так что с адмиралами у нас все в порядке, и все отлично себя чувствуют. Наших адмиралов можно даже в Англию на выставку приглашать. Галерея этих ярких флотских образов заставит вздрогнуть даже больное воображение. Словом, природа наградила их, а они наградили природу. Следующий заголовок: как зевает офицер? Некоторые интересуются, зевает ли офицер на флоте. (Не знаю, зачем им это. Может, просто они хотят нас лучше зрительно представить?) Отвечаем. Нет, не зевает. У нас на моей памяти только один зевнул, да и то неудачно. С непривычки челюсть вывернул. Сидим мы как-то на базе, ждем подведения итогов соцсоревнования, и вдруг он взял и зевнул - ху-хау-ха! И челюсть у него из зацепления вышла, а глаза налились, вытянулись по диагонали, и рот не закрывается. Представляете, у офицера не закрывается рот! Ну ладно, если б он у него не открывался, а то не закрывается. Сначала думали, что это он так шутит по-идиотски, а потом видим, что глаза у него периодически вылезают еще пуще и сам он делает так: ык-ык! - силится, значит, а у него не выходит. Тогда все поняли и принялись ему помогать. Ну, помогают у нас в основном смехом. Мы так хохотали какое-то время, что какое там подведение итогов. Все неприлично лежали. Потом старпом назначил ему в госпиталь трех сопровождающих. Двое должны были его под руки вести, а третий должен был ему челюсть нести. Еле дошли. До машины не дозвониться, а там пешком - пять километров. И тот, кто челюсть нес, должен был все задом пятиться. Так и шли. Хорошо еще, что силой закрыть ему челюсть не пытались.

А начальство?

А что начальство? Начальство у нас зевает, и ничего с ним не случается. Вот начпо наш по случаю парада Победы зевнул на трибуне так призывно, что мне захотелось превратиться в лягушку и туда к нему прыгнуть.

О встречах

Порой на флоте хочется кого-нибудь отловить. Чтоб спросить у него чего-нибудь. Так вот, бесполезно ловить его в кабинете. Лучше встать где-нибудь на пересечении и дожидаться. Через некоторое время он сам через тебя пробежит.

О встречах высокого начальства

Встреча высокого начальства отличается от остальных встреч вообще. Высокое начальство начинается у нас с главкома. Назначает главком свое прибытие в базу на 11.00. Командующий флотом добавляет: "К 10 часам все должно быть готово!" Командующий флотилией заставляет доложить о готовности к 9.00, а командир дивизии выгоняет строиться в 8.30. И стоишь на ветру, обдуваемый, и ждешь высокое начальство, которое с тобой при встрече может даже и заговорить, побеседовать, и уши у тебя от такого стояния становятся огромными, как у африканского слона. Сколько в эти минуты рождается юных мыслей, какая яркость выражений, глубина ощущений, топкость переживаний, какая точность формулировок от ядовитости быта. Вот так и рождается флотский язык. А еще говорят, что у офицера даже в почечных лоханках ничего не задерживается. Ничего подобного, все у него задерживается. И язык у него есть. А еще у него есть глаза, руки, ноги и затылок. Глазами он видит рост пашей боеготовности, руками он ощущает рост нашей боеготовности, ногами подходит ближе, а в затылке у него откладывается.

Но иногда!

Но иногда на флоте хочется бежать. Бежать! Глотать свежий ночной воздух и бежать. Подальше от золотых дорожек на воде, от ночного солнца, подальше от всего. Тебя хватают за рукав, тебе кричат с пирса: "Стойте! Вас вызывает старпом!", - а ты бежишь, бежишь...

И

И вся жизнь - борьба. До обеда с голодом, после обеда - со сном. И год за два идет на подводном флоте. Некоторые до того обалдевают от возможности за один год прослужить целых два, что остаются надолго.

И наконец, о карточке

Чтоб офицер на службе вел себя хорошо, па него заводится карточка взысканий-поощрений. Эта карточка освещает весь путь жизни офицера. С одной стороны в нее заносятся взыскания, с другой - поощрения. Офицер периодически знакомится со своей карточкой. После знакомства офицер обычно свою карточку теряет. Вызывают офицера к помощнику командира и предъявляют ему карточку. - Слушай, - говорит ему помощник через мгновение, - здесь только что твоя карточка лежала. Ты не видел? - Какая карточка? - Ну, твоя, служебная. - Где? - Да здесь же только что лежала. Я же тебя вызвал специально, чтоб с ней ознакомить! - Специально лежала? - Ну! - Не видел. - Черт! Теперь восстанавливать придется. А ты не помнишь свои взыскания? - Нет, не помню.

А поощряют ли офицера вне карточки?

Конечно. Его просто не наказывают. Объявляют ему одно "ненаказание".

Изюминка

Изюминки все это. В службе всегда есть изюминки. Много-много изюминок. Из них соткан большой персидский ковер старинной ручной работы, который и называется - служба. Слышали ли вы о "закате солнца вручную" или вот такое: "Выделить в помощь весне по двадцать человек с экипажа с ломами"? Изюминки все это. И куда ни ткнись на службе - везде одни изюминки.

О женщине

Женщина - это тоже изюминка. Из-за того, что она изюминка, она тоже воткана в наш чудесный орнамент. Если хорошо будешь служить, то на ночь тебе дадут женщину. Если ты женат, то тебе на ночь дадут не просто женщину, а твою собственную жену. Если же ты служишь плохо, то есть плохо работаешь или ведешь себя непотребно, то тебе запретят сход на берег, то есть женщину, а может, и жену твою собственную, тебе не дадут. Женщина для офицера - один из видов поощрения!

О холостяке

Хоть холостяк и вызывает у офицеров зависть подколодную, но засиживаться в холостяках не стоит; Вредно это и для здоровья, и для военной карьеры. - Лейтенант! - говорят холостяку. - Ты чего это не женишься? Чего это ты не вьешь гнездо? Может, тебе на службе плохо, и оттого ты и не вьешь? Затянувшийся холостяк в глазах начальства ненадежен, как кобель. Можно, конечно, поручить ему большое государственное дело, пустить по следу, но если след пересечется следом самки, то дело пропало. Так что если дело холостяку можно найти в пределах корабля, то нечего ему на берегу делать. Спущенный с корабля раз в месяц холостяк в зрелище своем ужасен: глаза блестят, непорядочно бегают, кадык непрерывно слюну сглатывает, и дышит он с трудом, с присвистом дышит, трудно пузырится, будто что-то внутри и лопается.

"Жесткий съем"

"Жесткий съем" - это когда тебя спустили с корабля в 22.00, а танцы заканчиваются в 22.30, и ты влетаешь туда, опухший с полового голода, задыхаешься, а девушка уже в гардеробе, уже подает номерок на свое белье. Ты выхватываешь у нее номерок, как нищий - золотой, и помогаешь ей надеть ее белье. Дальше по жизни, неторопливо на сегодня, вы отправляетесь вместе, не торопясь, за ручку, как скорпион со скорпионихой. Вот это и называется - "жесткий съем".

Все о ней же (о тоске)

С тоски офицер обычно хватает кого попало. Особенно лейтенанты в период зова плоти этим страдают, Случилось это где-то на Тихом океане. (Там еще до сих пор встречается много безобразий, потому что нет ни юридической, ни половой культуры.) Снял лейтенант в кабаке женщину и отправился к ней, как к порядочной. Входят они в квартиру, а там уже сидит какая-то шайка. - Ну, садись, лейтенант, - говорит ему шайка. Лейтенант садится за стол. - Ну, пей, лейтенант. - говорят ему снова. И тут лейтенант видит: весь стол портвейном розовым уставлен. Ну что делать? Пьет лейтенант. И пил он с ними до утра. А утром они помогли ему шинель надеть, застегнули ее ему на все пуговицы и вставили в рукава швабру. Пять утра, мороз, туман. Идет лейтенант, еле ноги передвигает; во-первых, оттого, что у него вместо воды в организме один портвейн булькает, а во-вторых, оттого, что то ли от портвейна, то ли от переживаний или, может, оттого, что ему в портвейн пургена намешали, произошло у лейтенанта расслабление одного очень нужного органа. И шел он пришепетывая, полагаясь на мудрость тела, оставляя небольшие следы на снегу и отвратительно местами морозно чувствовал. И главное, помочь себе никак нельзя, поскольку на швабре распят. И шел лейтенант среди тумана, и вырастал из него приставными шагами, как военно-морское привидение, и пугал народ одинокий в пять утра, тощим с портвейна голосом прося о пощаде. Лейтенант себе глотку почти что надорвал, пока милиционера не нашел. Только наша милиция пришла ему на помощь и выдернула швабру. В этом случае я вижу урок грядущим поколениям нашего офицерства. Когда говорят офицеру: "Бди!", - это не просто слова.

НЕ МОГУ Я...

Не могу я когда меня хвалят, не знаю, куда себя деть: краснею, потею, дергаю руками, глупости говорю всякие или стою, потупясь. Жалкий какой-то, ноги мягкие, плечи мягкие, уши мягкие, бордовые, в глазах - растерянность. Состояние гнусное. Нет! Я больше привык, чтоб меня ругали, чтоб орали на меня, я привык, чтоб поливали, визжали, угрожали, катались по полу, вскакивали, перли на меня грудью, топали ногами тыркали носом, кричали мне: "Сука вы, сука!" - и делали в мою сторону неприличные жесты. Вот тогда я чувствую себя хорошо! Прилив сил и восторга я чувствую. Я живу тогда: фигура прямая, мышцы напряжены. Бицепсы, трицепсы, широчайшие, икроножные - как железо; руки - по швам; ноги вместе - носки врозь; грудь - вперед, полна воздуха; босой затылок в атмосфере свеж, а в глазах - зверь затаился, и во всем органоне - наглая смелость: "И-ех, дайте мне его!" Ну, тогда мне лучше не попадаться: подпрыгну, брошусь, вцеплюсь, схвачу, укушу. Не состояние - песня! ФЛОТСКАЯ РЕЧЬ ПО СЛУЧАЮ ДНЯ КРАСНОГО ОФИЦЕРА

Из личного...

- Чего вы щеритесь, как пий-с-зда на электробритву?

Из общественного...

И нечего тут везде яйцами трясти!

Из сокровенного...

- Я знаю, чем у вас это все кончится: вы во время комиссии наложите в штаны, а мы будем все это потом выгребать!

НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ

Она ведь в каждом военнослужащем. Она в нем обитает, пребывая в свернутом состоянии - что твоя жгутиковая клетка в крапиве, и кажется, она только и ждет, что он заденет за что-то, за что-нибудь, и тогда она воткнется в него, и как только это произойдет, военнослужащий сейчас же что-нибудь выкинет. Юра Потапов имел страдальческое лицо. Каждое движение на пульте главной энергетической установки давалось ему с видимым трудом, с насилием ему давалось над хрупким и светлым своим внутренним миром. - Я здесь ничего не трогал, - любил повторять Юра при смене с вахты, а потом он медленно и очень осторожненько направлялся в отсек, где, посетив гальюн, надолго посвящал себя койке, в которую он опускался, как жена Цезаря в молочную ванну, - бережно, и в то же время стыдливо, и вместе с тем с удовольствием, и лицо его принимало выражение: "Ах, это и не простынь вовсе, а цветы, неужели я на них лягу?" - и при этом оно, лицо конечно, не теряло сочувствия к тем, кто теперь там на вахте и на страже... Следуя же по отсеку к каюте, он всегда проходил мимо краснощекого каратиста - всегда такого бодрого, такого молотящего рукой по деревянному, такого достающего ногой что-то там на потолке. - Иии-я! Иии-я! - бил тот куда-то, а Юра только болезненно морщился и спешил мимо-мимо. И все это изо дня в день. И вдруг за сутки до прихода в базу, когда Юра в который раз скользил в каюту, каратист ему неожиданно крикнул: - Юра! До потолка достанешь? И что-то случилось. Видимо, возвращение домой и было той веточкой, за которую зацепилось что-то там в (Юрином) нутри, распоров бурдюк благодушия или, может быть, благоразумия. И, вы знаете, освободилась непредсказуемость. Нежнейший Юра вдруг, жуликовато сверкнув жемчужными белками, сделал - иии-я! - и в первый раз в жизни достал до потолка. При этом он растянул промежность и порвал себе, кажется, связки.

ВСЕМ ПОДРЯД!

- Командирам боевых частей, начальникам служб прибыть в центральный пост на доклад! - разнеслось по отсекам. Командир атомохода капитан первого ранга Титлов - маленький, скоренький, метр с небольшим (карманный вариант героя) - нырнул через переборку в третий отсек. Лодка в доке. Средний ремонт. Ее режут, аж верещит; съемные листы отваливают, оборудование выдирают, и обрубленные кабели торчат как пучок скальпированных нервов. Всюду сварка, запах гари. Завод чувствуется. Личный состав уже бродит в обнимку с работягами, как стадо. Всех подтянуть! Всех надо подтянуть! Занять, поставить задачу! Вставить всем подряд без разбора! Чтоб работалось! И без продыха! Никакой раскачки! Люди должны быть заняты! Не разгибаясь! Никакого простоя и спанья! Иначе - разложение! И офицеры! Офицеры! Офицеры! Начать прежде всего с офицеров! Сегодня же начать! Командир Титлов вбежал в центральный. - Смир-на-а!!! Даже пневмомашинки замерли. Собранные командиры боевых частей образовали коридор, по которому он промчался до командирского кресла, как бычок, прибывший на корриду, добежал и рухнул в него. крикнув влет: - Вольно! В момент падения командирское кресло развалилось, просто трахнулось на палубу, старо было слишком, не выдержало, трахнулось, и командир Титлов вывалился из него, как младенец из кулька, скользнул по засаленной палубе и закатился под раскуроченный пульт... въехал. Голова сработала как защелка. Защелкнула. Никто не успел отреагировать. - Эй! - крикнул командир Титлов, лежа на палубе распяленный, хоть горло у него и было зажато. - Чего встали?! Этого было достаточно; все очнулись и пришли в движение - бросились выдергивать его за ноги, отчего рот у командира закрылся сам собой. Командир сопротивлялся, боролся, шипел: - Порвете, суки, порвете... - лягался и матюгался. Тогда все бросились корчевать пульт, на Титлова два раза наступили невзначай. - Раздавите, курвы, раздавите, - рычал командир, - тащите домкрат, бар-раны... Домкрат нашли после обеда; достали командира, поддомкратив, к вечеру. Командир лично руководил своим доставанием. Заняты были все. Особенно офицеры. Все подтянулись. Когда командир встал, он вставил всем подряд! Без разбора! Чтоб работалось! И без продыха! Вот так вот! А - как - же!..

СВИСТАТЬ ВСЕХ НАВЕРХ!

- Свистать всех наверх! Кому сказано?! Чего не ясно?! Ко мне-е!.. Прыжка-ми-и!.. На полу-сог-ну-ты-х!.. - Саня? - А? - Ты чего? - Да так, нужно же себя немного взбодрить. Сейчас утро. Мы с Саней живем в одной каюте. Я еще лежу, а он стоит перед умывальником, бреется и орет, придурок. Видно, что настроение у него замечательное. Сегодня воскресенье, а вчера у нас Саня по заливу плавал. Я думал, заразу какую-нибудь подхватит, а он ничего, жив, красавец. Вы, конечно, знаете портопункт Змеиный, Это наше место службы. Там ничего нет, кроме причала и двух гнилых корыт - наших катеров. А ночуем мы с противоположной стороны, куда нас доставляет катер. Катер отходит в 18.00. Опоздаешь - останешься скулить на берегу. Вчера Саня опоздал. Уже концы отдали, как он на горке появился и с быстротой вихря кубарем скатился вниз и с ходу, с пирса, в шинели, в отчаянном прыжке пытался достичь катера. Не долетел метра три, плюхнулся в воду и начал медленно и хладнокровно тонуть. У всех горло перехватило, а потом взметнулись все, как стая фестивальных голубей, и начали кидать в воду все что попало, чтоб этот пришлепнутый за что-нибудь зацепился. Ход сбросили, бомбим его разными предметами, не имеющими ничего общего со средствами спасения, а он молча погружается. Наконец багром зацепили и подтянули к борту. Потом отпаивали. Словом, ночь прошла чудесно, и вот теперь он веселится, идиот.

ГЕСТАПО

И снова завод - вонь - мрак - сварка - резка. Все время что-то вырывают и уносят, вырывают и уносят. Туда-сюда по центральному ходят люди. Работяги, разумеется, в ватниках, шапках, окаменевших сапогах. В центральном бедлам и непрекращающиеся звонки телефона. Только трубку положил - она опять задергалась. Ошалевший дежурный всякий раз хватается за телефон и говорит: - 424 заказ, дежурный... Наконец - после трехтысячного звонка - он не выдерживает и рявкает в трубу: - Гестапо!!! Центральный онемел, там, в трубке, тоже, потом оттуда раздается несчастненькое такое: - Извините... Минут пять не звонит никто, потом робкое - дзинь! - 424 заказ, дежурный... - О! - говорят в трубке и, повернувшись к кому-то: - А ты говорил "гестапо"!..

ДАЙТЕ МНЕ...

- Але... дайте мне крейсер "Киров" в Бискайском заливе... ...это крейсер "Киров"? - Да. - В Бискайском заливе? - Да. - Дайте мне начхима.. Начхим?.. Але... начхим?! Начхим?! Это начхим?! а?!. - Это - начхим! - А-а... наконец-то... Это ты, скотина!!! МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ (три штуки) И КИНОСЦЕНАРИЙ (одна штука)

I

Для чего существует флот? Для инспекции Министра Обороны. Генерал-инспектор - для флота стихийное бедствие: смерч - самум - ураган - цунами, без штанов можно остаться. - Всем по казармам и не высовываться! Вахтенных по подъездам расставить не ниже капитана третьего ранга! Генерал на вертолете. На площадке его ждут. Генерал медленно вышел. Вертолетчики остались на местах с вертолетными лицами. Генерал по тылу. Растопыренный начальник тыла шагнул к нему с рапортом. Ручки дрожат. Что-то долго докладывает. В это время появляется стая собак. Собаки любят парады, доклады, чувствуют торжественность минуты. Счастливая, улыбающаяся сука расположилась у ног генерала, весело поглядывая на начальника тыла. Ее свита - кобелей пятнадцать - расположилась полукругом, демонстрируя хвостами свое добродушие. Начальник тыла, с лицом перекошенного страдальца, склонившись вперед, рука к козырьку, едя глазами, пытается ногой незаметно отогнать кобелей. Те весело отпрыгивают и возвращаются. Замначальпика тыла понимает это движение ляжки начальника как сигнал лично ему, подзывает кого-то: - Так, дуй на камбуз, и чтоб все там было в ажуре... да, и шампанское... (посмотрел на отчаянно лягающегося начальника) а лучше коньяк... давай...

II

Озверевший комендант врывается под стекло в рубку дежурного по гарнизону и орет: - Я вам что?! Сколько раз?! Я вас спрашиваю! Хлопоухи! Вы что?! Дежурный, вскакивая, тут же начинает орать в тон коменданту, но гораздо сильнее его, и орет он, обращаясь куда-то в угол, за шкаф: - Я посылал?! Я кого посылал?! Я ему приказал что?! Что?! Что вы там сопли жуете?! Что я ему приказал?! ЧТО я ему говорил?! Где этот недоносок, мама его партизанская?! Сюда его!!! Сейчас я из него буду пищевод добывать!!! Комендант, несколько ошалевший, пораженный тем, что у кого-то голос сильнее, чем у него, прислушивается с тем уважением, с каким один барбос слушает другого, успокаивается и говорит: - Ладно, разберитесь... я у себя буду... - и уходит. Тишина. Дежурный смотрит хитро и говорит мичману, стоящему за шкафом: - Никитич, пойди узнай, чего он хотел... Мичман, принявший к этому времени окончательно форму табурета, осатаневший, вздернутый, застывший в икоте, ослабевает, выдыхая: - Фу... ты... черт... Вот и дослужи так до пенсии... здоровым... суки... - и идет разбираться.

III

Лучший штурман флота на карачках у бордюра с гвоздем в руках. Матросы рвут траву и подносят ему. Он делает в песке дырку и втыкает пучок - получается ковер травяной. Здесь утром проехал командующий, и командующий увидел, что везде растет трава, а здесь она не растет, и место от этого какое-то лысое. Крайним оказался штурман, вот поэтому он и втыкает теперь траву. Мимо едет комдив. Увидев штурмана, он тормозит. - Что вы делаете? Штурман на карачках: - Траву сажаю. - А если б вам рожи приказали на лопухах рисовать? - Стал бы рисовать рожи, Вскоре этот штурман был назначен флагманским штурманом. КИНОСЦЕНАРИЙ БРАТЬЯ НАДВОДНИКИ Длинный, метров пятнадцать, железный трап закинут на противолодочный корабль. Трап стоит под 60° к планете. Он скользкий-прескользкий. Влезть невозможно... У трапа вахтенный. Развевается флаг. По трапу пытаются подняться слушатели Академии тыла и транспорта. Они прибыли на экскурсию. Полковник и два майора. В сапогах. Залезть можно, лишь хватаясь руками за леера и втягиваясь. Полковник и майоры ползут. Несколько раз оступившись, повисают, потом опять ползут. Доползли. Развевается флаг. Самый верхний, полковник, вдруг вспоминает, что нужно отдать честь флагу, отпускает руки от лееров и вытягивается (лапа к уху), какое-то время отдает честь, потом, поскользнувшись, (портретом о железо) падает, и, увлекая за собой остальных, с грохотом сапог все это несется к земле: трах-тарарах-тах-тах (последние "тах-тах" - два майора). Ужасно. Все это лежит, отчего пирс зеленеет. Развевается флаг. На звуки выбегает старпом. - Так, - говорит он двум матросам, кивая на полковника, - вон тот мешок с сапогами втащить сюда, - думает секунду: - остальным бросить шкерт. Остальные влезли по шкерту.

НЕТ, РЕБЯТА!

Замов не истребить! Это такая медуза, что режь ее хоть на миллион частей, а она все равно жива, да еще и дополнительные щупальца выпустила. Были у меня, конечно, разные там мечтанья, что на заре перестройки им все-таки головки-то отвинтят. Особенно я эту замечательную возможность почувствовал тогда, когда они наверх стали подавать по своему обыкновению бумаги о комплексных планах перестройки и докладывать ежедневно о количествах перестроившихся. Но быстро те мысли меня оставили, хоть я и видел, что политотдел переживает непростые дни, и длительное время считал, что скоро они будут зарабатывать на жизнь тем, что начнут продавать за рубеж недоношенных младенцев, Я даже на стенде наглядной агитации - том, что в штабе дивизии висит, - наблюдал начавшиеся у них содрогания. Там была фотография - "Михаил Сергеич и Раиса Максимовна посещают корабли", - так вот, показалось мне, что Раиса Максимовна горько плачет. Придвинулся поближе, а это ей глазки кто-то аккуратненько иголочкой выколол. И эту фотографию обычно меняли ежедневно, а может, и ежечасно, потому что только повесят и два раза мимо в гальюн сходят, как уже готова - выкололи, вешай новую. И они вешали. А тут уже две недели висит Раиса Максимовна с совершенно поврежденными зенками, и все ходят мимо, и вроде так и должно быть. И меня это, знаете ли, радовало. Упадок. Гниение. Забвение. Вот чего мне хотелось. Ну, например, спрашиваешь у потомков: "Кто такие замполиты?", - а потомки только мычат в ответ, и я наслаждался бы тем мычанием. Я даже памятник им придумал и назвал его - "Недоумение". Представьте себе: на постаменте грузный, лысый мужик с глазами навыкате пожимает плечами и разводит руки в стороны, а по бордюру расположились маленькие фигурки того же мужика, изображающие следующие аллегории: Алчность, Страх, Стыд, Пот и Похоть, Ан нет! Выправились, мать-иху!

БОРЗОТА

Когда конкретно на флоте началось усиление воинской дисциплины, я уже не помню. Помню только, что почувствовали мы это как-то сразу: больше стало различных преград, колючей проволоки, вахт, патрулей, проверок, комиссий, то есть больше стало трогательной заботы о том, чтоб подводник все время сидел в прочном корпусе или где-нибудь рядом за колючей проволокой. И с каждым днем маразм крепчал! А командующие менялись как в бреду, будто их на ощупь из мешка доставали: придешь с автономки - уже новый. И каждый новый чего-нибудь нам придумывал. Последний придумал вот что: чтоб в городке никто после девяти утра не шлялся, он обнес техническую зону, где у нас лодочки стоят, еще одним забором и поставил КПП. То есть после девяти утра из лодки без приключений не выйти. А в зоне патруль шляется - всех ловит. И как убогим к автономке готовиться - один Аллах ведает! Связисту нашему, молодому лейтенанту, понадобилось секретные документики из лодки вынести. Пристегнул он пистолет в область малого таза, взял секреты под мышку и пошел, а на КПП его застопорили: - Назад! - Я с документами... - попробовал лейтенант. - Назад! Лейтенант с ними препирался минут десять, дошел до белого каления и спросил: - Где у вас старший? Старший - мичман - сидел на КПП в отдельной комнате и от духоты разлагался. Лейтенант вошел, и не успел мичман в себя прийти, как лейтенант вложил ему в ухо пистолет и сказал: - Если твои придурки меня не пропустят, я кого-то здесь шлепну! Мичман, с пистолетом в ухе, кося глазом, немедленно установил, что обстоятельства у лейтенанта, видимо, вполне уважительные и в порядке исключения можно было бы ему разрешить пронести документы. Когда лейтенант исчез, с КПП позвонили куда следует. Командующего на месте не оказалось, и лейтенанта вызвал к себе начальник штаба флотилии. Лейтенант вошел и представился, после чего начальник штаба успел только открыть свой рот и сказать; - Лейтенант... И больше он не успел ничего сказать, ибо в этот момент открыл свой рот лейтенант: - Я сопровождаю секреты! По какому праву меня останавливают? Для чего мне дают пистолет, если всякая сволочь может меня затормозить! Защищая секреты, я даже могу применять оружие!.. - и далее лейтенант изложил адмиралу порядок применения оружия, благо пистолет был рядом, и свои действия после того, как это оружие применено. А начштаба, оцепенев спиной, очень внимательно следил за пистолетом лейтенанта - брык-тык, брык-тык, - а ртом он делал так: "Мяу-мяу!" Вы думаете, лейтенанту что-нибудь было? Ничего ему не было. И не было потому, что адмирал все-таки не успел сообразить, что же он должен в этом случае делать. Он сказал только лейтенанту: - Идите... И лейтенант ушел. А когда лейтенант ушел, адмирал - так, на всякий случай - позвонил медикам и поинтересовался: - Лейтенант такой-то у вас нормален? - Одну секундочку, выясним! - сказали те. Выяснили и доложили: - Абсолютно нормален! Тогда адмирал положил трубку и промямлил: - Вот борзота, а? Ведь так на флот и прет, так и прет! А блокаду с зоны, где лодочки наши стоят, скоро сняли. И командующего заодно с ней.

РАЗ! ДВА! ТРИ!

Сегодня пятница, раз! два! три! - командовал он себе. А люди идут навстречу и не знают, что он идет представляться по случаю назначения. А может быть, знают, может, догадываются. Вон как улыбаются. Лейтенант русского флота! - он улыбался всем подряд. Раз! два! три! Жена устроена у друзей. Она сегодня его проводила: почистила, помогла надеть парадную тужурку. И так будет всегда. Надо ее как-то поощрить. Надо похвалить тот суп, который сегодня придется доедать. Раз! два! три! Левой... левой! Как там: "Товарищ капитан такого-то ранга! Лейтенант Самоедов представляется по случаю назначения на должность!" Не повезло с фамилией. Вон Витька Дубина - взял фамилию жены, и уже не Дубина. Отца жаль, а то бы давно сменил. Раз! два! три! Да ладно, все-таки Самоедов, а не какая-нибудь там "Околейбаба". Проходную он прошел без замечаний. Дежурный по заводу даже вышел из дежурки и показал, где стоит его железо. Вот что значит четко представился! А чего это они все улыбаются? Парадная тужурка? Кортик? Не надо было надевать кортик. Все жена: "Возьми, так красиво". Ничего. Кортик - это часть парадной формы одежды, а представляться надо по параду. Раз! два! три! Лодка дизельная, и он тоже "дизель". "Товарищ капитан такого-то ранга! Лейтенант Самоедов представляется..." Лейтенант Самоедов представляет, как надо представляться. Очень даже. Ну, Серега, держись! Верхний вахтенный в фантастически грязных штанах наблюдал за ним не без интереса, - Доложите: лейтенант Самоедов прибыл для дальнейшего прохождения службы! - Не может быть! - воскликнуло переговорное устройство, когда в него доложили. - Бегу! Через минуту наверх вылез небритый лейтенант с повязкой и пистолетом - дежурный; промасленный китель, воротничок расстегнут, подворотничок черный-пречерный, брюки никогда не глажены, пилотка засалена так, как будто по ней долго ездил бензовоз. Вот это воин! - Ты, что ли, лейтенант Самоедов? - спросил "воин": пилотка на носу, голова задрана, губы оттопырены, руки в карманах. - Да-а... ну, ты даешь... и кортик у него есть... Служить, говоришь, прибыл... в дальнейшем? - "Пятнистый" лейтенант обошел Серегу кругом. - Перспективный офицер! Офицер в перспективе! Папа-мама на флоте есть? Я имею в виду наверху, среди неубиваемого начальства? Нет, что ли? Сирота-а флотская-я?.. Дежурный Сереге сразу не понравился. Герой-подводник. Чучело огородное. "Мама... папа..." Приснится - можно удавиться. Серега смотрел волком. - Случайно, не "дизель"? - продолжал "пятнистый" тоном недорезанного ветерана. - "Дизель". - Ро-ман-ти-ка... "Дизелей" нам просто не хватает. - Случайно не знаете, где командир? - Случайно не знаем. Здесь где-то обитает. Сам с пятницы ищу. "Пятнистый" сдвинул пилотку на затылок и улыбнулся, отчего сразу же стал обычным человеком. В глазах у него плясали смешные чертики. - Ладно, не обижайся, тебя как зовут? - Серега. - А меня - Саня. Серега тоже улыбнулся и сразу же его простил. Долго дуться он не умел. - Слышь, Серега, - как-то по-деловому заговорил "промасленный", - ну-ка сделай так руку. Серега, ничего не понимая, "сделал". "Пятнистый" тут же натянул ему свою повязку по самую подмышку и подошел к переговорному устройству. - Есть центральный! - Объявите по кораблю: в дежурство вступил лейтенант Самоедов! Потом он мгновенно снял с себя портупею и сунул ее Сереге, потом он снял у Сереги с головы фуражку, спросил у него: "Это что у тебя, фуражка, что ли?" - и поменял ее на свою пилотку. - Слышь, Серега! - кричал он уже на бегу, лягая воздух. - Постой дежурным немножко! Я скоро! Минут через сорок буду! Помоюсь только! Тут недалеко!!! - А где командир?! - не выдержал одиночества Серега. - А черт его знает! - кричал уже за горизонтом "промасленный", подпрыгивая, как сайгак. - Неделю стою, и никого нету! Я скоро буду! Не бойся! Там все отработано!.. До безобразия! Давай!!! Пришел он в понедельник. Святое дело. Раз! два! три!

ПОСЛЕ ЛЮБВИ

Человечество должно быть готово к тому, что военнослужащий может выпасть откуда угодно в любую секунду, особенно после любви. В четыре утра курсант третьего курса Котя Жеглов, настойчивый, как молодая гусеница, полз домой - в родное ротное помещение - по водосточной трубе. Котя возвращался из самовольной отлучки. С трудом оставленные жаркие объятья делали его движения улыбчиво сытыми и заставляли со вздохом припадать к каждому водосточному колену. Воркующий, ласковый шепот, волос душистые пряди, сладкая горечь губ; послать бы чуть-чуть, чтобы снова вдохнуть эти пряди, и щебет, и горечь... Еще немного, и Котя стал бы поэтом, но Котя не стал поэтом - на третьем этаже колена разошлись. Сквозь застывшие блаженные губы Котя успел набрать очень много воздуха. В наступающем рассвете начертился скрипучий полукруг с насаженным сверху Котей. Так мухобойкой убивают муху. После страшного грохота наступила тишь, и пыль, полетав, рассеялась. Среди остатков скамейки с каменной улыбкой навстречу солнцу сидел Котя и руками, и немножко ногами, сжимал кусочек водосточной трубы. Отовсюду струился набранный Котей воздух. Знаете, как было тяжело? Нет, не с трубой. Ее отняли еще на операционном столе. С улыбкой было тяжело. Она никак не гасла сама. Руками. Добрыми руками. Она стиралась только руками. Целую неделю.

БЕС

Иду я в субботу в 21 час по офицерскому коридору и вдруг слышу: звуки гармошки понеслись из каюты помощника, и вопли дикие вслед раздались. Подхожу - двери настежь. Наш помощник - кличка Бес - сидит прямо на столе, кривой в корягу, в растерзанном кителе и без ботинок, в одних носках, па правом - дырища со стакан, сидит и шарит на гармошке, а мимо - матросы щляются. - Бес! - говорю я ему. - Драть тебя некому! Ты чего, собака, творишь? Бесу тридцать восемь лет, он пьянь невозможная и к тому же старший лейтенант. Его воспитывали-воспитывали и заколебались воспитывать. Комбриг в его сторону смотреть спокойно не может: его тошнит, Бес перестает надрывать инструмент, показывает мне дырищу на носке и говорит: - Вот это - правда жизни... А драть меня - дральник тупить... Запомните... уволить меня в запас невозможно... Невозможно... - Ну, Бес, - сказал я улыбаясь, потому что без улыбки на пего смотреть никак нельзя, - отольются вам слезы нашей боеготовности, отольются... учтите, вы доиграетесь. После этого мы выпили с ним шила Шило - по нашему "спирт" (морск.)., помочились в бутылки и выбросили их в иллюминатор. Наутро я его не достучался: Бес - в штопоре, его теперь трое суток в живых не будет.

ПИ-ИТЬ!

Автономка подползла к завершающему этапу. На этом этапе раздражает все, даже собственный палец в собственном родном носу: все кажется, не так скоблит; и в этот момент, если на вас плюнуть сверху, вы не будете радостно, серебристо смеяться, нет, не будете... Врач Сашенька, которого за долгую холостяцкую жизнь звали на экипаже не иначе как "старый козел", заполз в умывальник. Во рту он держал ручку зубной щетки: Сашеньке хотелось почисть зубки. Сашенька был чуть проснувшийся; последний волос на его босой голове стоял одиноким пером. В таком состоянии воин не готов к бою: в глазах - песок, во рту - конюшня, в душе - осадок и "зачем меня мать родила?". Жить воин в такие минуты не хочет. Попроси у него жизнь - и он ее тут же отдаст. - Оооо-х! - проскрипел Сашенька, сморкнувшись мимо зеркала и уложив перо внутренним займом. - Где моя амбразура... Хотелось пить. За ужином он перебрал чеснока, перебрал. В автономке у всех бывает чесночный голод. Все нажираются, а потом хотят пить. "Чеснок - это маленькое испытание для большой любви", - некстати вспомнил Сашенька изречение кают-компании, потом он вытащил изо рта ручку зубной щетки, плюнул в раковину плевральной тканью и открыл кран. Зашипело, но вода не пошла. - Ну что за половые игры? - застонал Сашенька и рявкнул: - Вахта! Вахты, как всегда, под руками не оказалось. - Проклятые трюмные. Вахтааа!!! Что делает военнослужащий, если вода не идет, а ему хочется пить? Военнослужащий сосет!!! Так, как сосет военнослужащий, никто не сосет. Сашенька набрал полный рот меди и скользко зачавкал: воды получилось немного. - Ну, суки, - сказал Сашенька с полным ртом меди, имея в виду трюмный дивизион, когда сосать стало нечего, - ну, суки, придете за таблетками, Я вам намажу... Это подействовало: кран дернулся и. ударив струей в раковину, предательски залил середину штанов, Черт с ними. Сашенька бросился напиваться. Вскоре, экономя воду и нервы, он закрыл кран и приступил к зубам. Хорошо, что нельзя наблюдать из раковины, как чистятся флотские зубы. Зрелище неаппетитное; шлепающий рот удлиняется белой пеной, все это висит... В общем, ничего хорошего. Монотонность движения зубной щетки по зубам убаюкивает, расслабляет и настраивает на лирический лад. Сашенька мурлыкал орангутангом, когда ЦГВ - цистерна грязной воды - решила осушиться. Бывают же такие совпадения: полный гидрозатвор сточных вод, с серыми нитями всякой дряни, вылетел ровно на двадцать сантиметров вверх и, полностью попав в захлопнувшийся за ним рот, полностью вышел через ноздри, Чеснок показался ландышами. Сашенька вышел из умывальника, опустив забрало. Первого же, так ничего впоследствии и не понявшего трюмного он замотал за грудки. - Ну, ссу-киии, - шипел он гадюкой, - придите за таблетками. Я вам намажу. Я вам сделаю... И все? Нет, конечно. Центральный все это тут же узнал и зарыдал, валяясь вперемешку. - Оооо, - рыдал центральный, - полное йеб-лоооо......

КАК Я ДОБЫВАЛ САМОЛЕТЫ

Я их добывал летом в Мурманске. Летом из Мурманска улететь было невозможно. За полгода в нашем поселке составлялись какие-то списки, люди ходили на переклички, отмечались. А я не ходил. Я сразу ехал в аэропорт, где в тот момент стояло, сидело, шлялось, лежало на стульях трое суток подряд двести человек с детьми и кошелками. И все они хотели улететь. Куда угодно. Хоть в Ташкент, хоть в Караганду. И я хотел. Я записался двести первым и при этом спросил, не пробовал ли кто-нибудь выбить дополнительные рейсы, на что все рядом гнусно захихикали и предложили мне этим заняться. А я сказал, что могу заняться немедленно, если они мне пообещают, что в случае удачи я улечу первым, И они пообещали, а я направился к начальнику смены, прихватив с собой несколько болельщиков. Начальник смены был похож на высохшую выдру, которая мечтает о воде в грязной клетке. И я к нему обратился. Я спросил, почему у них такое напряжение с рейсами. Почему заранее не планируется сезонное перемещение людей, почему из года в год не прогнозируется ситуация. - Жалуйтесь куда угодно, - сказал он мне выцветшим голосом. - Ага! - сказал я и для начала записал в его жалобной книге все, что я думаю об "Аэрофлоте", аэропорте, об их буфете и о нем лично. Потом я передал этот напряженный документ своим зрителям, и они в нем тоже вдоволь напачкали. После этого я позвонил в ЦК. Наш народ в начале 80-х был невероятно труслив. Он готов был спать на полу, но только чтоб не звонить в ЦК. А я позвонил. В зале ожидания была почта и переговорный пункт. Я зашел, открыл дверь телефонной кабины, чтобы всем было слышно, набрал код Москвы, потом справочную, и девушка мне рассказала, как позвонить в ЦК. ЦК, казалось, только сидел и ждал, когда я им позвоню, и голос у них был такой бархатный, что дальше некуда. И я им поведал, что нахожусь в Мурманске, в аэропорту, и что вместе со мной здесь двести человек, которые тоже хотят улететь и потому просят дополнительных рейсов. А они нам заметили, что они этим не занимаются. А я им заметил, что они теперь только этим и будут заниматься, потому что я сейчас пошлю телеграмму Брежневу, Леониду нашему Ильичу, и в партийный контроль - Арвиду Яновичу Пельше. А вокруг меня слушают с завороженными лицами, и одуревшая девушка-телефонист нас, конечно же, заложит сейчас по всем статьям, А я неторопливо беру бланк телеграммы и медленно пишу: "Москва, Кремль, Це-Ка, Брежневу и тыры-пыры", а копию направляю министру гражданской авиации, чтоб он знал, куда на него настучали, подписываю и пускаю телеграмму по кругу, чтоб все ее тоже подмахнули и не забыли данные паспорта и адреса. Вы знаете, наши люди только и мечтают, чтоб кто-нибудь пришел, вдохновил и возглавил безобразие, а они уже, вдохновленные, все тут вокруг разнесут по кочкам. Через десять минут у меня была телеграмма толщиной с батон, и напоминала она египетский папирус, потому что пришлось подклеить два десятка, бланков, чтоб поместились все желающие, Когда я читал ее, честное слово, было очень трогательно, Люди писали свои адреса, телефоны, немножко от себя и о себе. Они собрали по рублю, потому что телеграмма получилась колоссальной, а когда телефонистка спросила: "Передавать все?", - я сказал: "А как же!" - и она передала, а рублей у меня было столько, что я мог в Чикаго улететь. Потом я позвонил в ЦК и проверил, дошла ли телеграмма. Оказывается, дошла. Что тут началось! Девушка-телефонист-почтальон все время бегает, на месте не сидит, приехал начальник аэропорта, все возбуждены и взбудоражены, работа кипит. Вы знаете, вся эта катавасия занимала у меня обычно часа полтора. За это время успеваешь вдоволь налюбоваться на судороги организованного труда. Скоро прилетело два самолета. - Командир! - кричали мне. - Как договорились, ты заходишь первым! - Нет! - говорил я. - Первыми заходят женщины и дети, потом увечные, больные, косые, горбатые, а потом уже командир. И мы улетели в Ленинград, оставив на земле Мурманск, аэропорт и его дохлые елки.

НЕПРОШИБАЕМОСТЬ

Непрошибаемость создается так. Слушая, никогда не спешите с ответом, внимательно изучите лицо собеседника, начните со лба, плавно сползите на нос, потом - щеки, губы, подбородок. Подумайте о том, как он все-таки стар, суетлив, несвеж, излишне возбужден, излишне жалок, мелок. Воон морщинка у него побежала, вот еще одна. Ваше лицо примет выражение участия, живейшего интереса. Вот теперь самое время ему отказать.

ШИШКА

Север-лето-сопки-залив-утренняя-свежесть. И не просто свежесть, а четыре утра, солнце светит где-то сбоку, розовые блики, вода. К плавпирсу подползает подводная лодка - привезла комдива. Вообще-то он сегодня не ожидался, поэтому на пирсе суетится полуразбуженный дежурный (только лег, только уснул, его тут же подняли за шиворот, поставили на ноги. испугали: крикнули в ухо: "Комдив!" - и пошел встречать начальство). Швартовщики с заторможенным лейтенантом: этих еле откопали, уже заводят концы, сейчас будет подаваться трап. Швартовщики - шесть человек плюс лейтенант - с сомнением берутся за трап, за эту тяжкую железяку, и долго тужатся, кряхтят, что называется "отрывают себе попку", - трап даже от пирса не отделяется. Никаких надежд. Только крутится на месте под надсадное кряхтенье: "Осторожно! Ноги! Ноги!" Комдив с папкой под мышкой, стоя на верхней палубе почти прилипшей к пирсу лодки, наполняется нетерпением, распирает его, как надувную резину. Потом с непередаваемо презрительной гримасой он тянет: - Ну-у?! Это его "ну" бьет дежурного по лопаткам, как плеткой: он вгоняет голову в плечи и бормочет, может, швартовщикам, может, себе: - Давайте, давайте, ну давайте... - Дайте мне палку! - чеканит комдив с неописуемым лицом. Ему подают "палку" - узенький деревянный трапик без поручней, по нему прокладывают концы питания с берега. Комдив ступает на него брезгливо, но с первым же качком, изменив лицо, осторожно, не загреметь бы, лезет, и тут... трапик неожиданно так... наклоняется... и комдив руками и чем попало... балансирует-балансирует на самой кромке... сохраняет, можно сказать, с папкой... Те, что на пирсе, ртами-руками на цыпочках невольно повторяют за ним каждое дурацкое движение: взмах - комдив взмахнул - еще взмах - туда-сюда, туда-сюда - тысяча легкомысленных движений тазом па жердочке... Потом он медленно начинает валиться, и матрос-швартовщик не выдерживает, непроизвольно дергает рукой, чтоб как-то помочь, и легость (это штука такая на веревочке, ее привязывают к швартову, потом бросают на пирс, там ловят и вытягивают швартов) ...и легость - она свинцовая, в оплеточке, - сорвавшись у него с руки, летит в зависшего над водой комдива и бьет его по макушке, по самой башке - бах! - Ax! - ахает комдив и летит в воду. На лету он все-таки хватается за убившую его легость и за веревку, его об пирс, как лягушку, - бямс! - еще раз - бямс! И тут все очнулись, набежали-затоптались, "держи-тащи!" - дернули, чуть руку ему не оторвали, и вытащили на пирс. С комдива льет ручьями: успел водичку черпануть. Ему подают фуражку: ее уже выловили. Он задумчиво ее надевает. Из-за огромной шишки фуражка вертится на голове, как сомбреро на колу. Перед ним зачем-то ставят убившего его матроса. У того в глазах страх в сочетании с готовностью умереть за Отечество. Комдив делает рукой "уберите", матроса убирают. Только теперь комдиву становится больно, и он, схватившись за голову, сморщившись, сосет сквозь зубы: - Ууууу-й! Ссссс-у-ка! Дежурный, встрепенувшись, будто комдивское "сука" относится именно к нему, в готовности к немедленному действию бодро произносит: - Разрешите доложить план на сегодня! - А что, на сегодня еще что-нибудь есть?.. - Есть... - Потом, - говорит комдив, лаская свое уродство, - у меня сейчас личность не в порядке... Комдив отъезжает. На пирсе остаются: дежурный, заторможенный лейтенант, свора матросов и заспанное солнце.

ВАСЬКА

Ваську в автономку взяли маленьким котенком. За три месяца он превратился в огромного котищу: то ли поля магнитные на него подействовали, что он. так вымахал, то ли радиация, то ли еще что-то на него повлияло. Во всяком случае, слухи о том, что кошки на атомных подводных лодках от полей дохнут, на примере Васьки не подтвердились - он толстел с каждым днем, Крыс он ненавидел. У нас на лодке крыс было - племенное стадо. Раньше на атомоходах крысы не жили, но в один прекрасный период - просто заполонили их. Когда Васька был еще совсем маленьким, его мичманы в каюте вместе с одной такой тварью заперли. Ужас что было: крыса гонялась за ним по всей каюте, но так и не догнала. С тех пор Васька крыс очень не любил. Вырос и ежедневно давил. У нас в автономке доклад командиров боевых частей и служб в 17.00 в центральном посту. Васька регулярно в это время являлся на доклад с очередной своей жертвой: выложит крысу перед командиром и ждет похвалы. - Молодец, - скажет командир и добавит: - Вот, товарищи, смотрите, единственный, от кого я в автономке вижу ежедневную отдачу, это наш кот Васька. Учитесь у него не беречь себя ради общего дела! Ваську периодически запускали в отсеки на подволок кают" там крысы жили целыми прайдами. И начиналось убийство: Васька по неделям оттуда не слезал. Задавленных крыс он лично съедал и в конце автономки уже не влезал ни в какие ворота. После автономки его вытащили на свет Божий, но он испугался, заорал, вырвался и убежал на лодку. - Васька у нас, - говорили мы, - подводник. Никакого берега ему не надо, Все хвалили Ваську и говорили, что он настоящий подводник. В следующую автономку мы взяли для Васьки молоденькую кошечку: пусть хоть у одного настоящего Подводника в походе баба будет. И на доклад они вместе являлись, и дети у них пошли...

ВИТЮ НАШЕГО...

За борт смыло! Правда, не то чтобы смыло, просто перешвартовались мы ночыо, а он наверху стоял, переминался, ждал, когда мы упремся в пирс башкой, чтоб соскочить. А наша "галоша" сначала не спеша так на пирс наползала-наползала, а потом на последних метрах - КАК ДАСТ! - и все сразу же на три точки приседают, а Витенька у нас человек мнительный, думает и говорит он с задержками, с паузами то есть, а тут он еще туфельки надел, поскольку к бабе душистой они собрались, мускусом сильным себя помочив, - в общем, поскользнулся он и, оставляя на пути свои очертания, по корпусу сполз - и прямо, видимо, в воду между лодкой и пирсом, а иначе куда он делся? А ночь непроглядная, минус тридцать, залив парит, то есть лохмотья серые от воды тянутся к звездам, и где там Витя среди всей этой зимней сказки - не рассмотреть. Все нагнулись, вылупились, не дышат - неужели в лепешку? Все-таки наша "Маша" - 10 тысяч тонн - как прижмет, так и останется от тебя пятно легкосмываемое. Осторожненько так в воздух: - Витя! Ви-тя! От воды глухо: - А... Жив, балясина, чтоб тебя! Успел-таки под пирс нырнуть. Все выдохнули: "Ччччерт!" А помощник от счастья ближайшему матросу даже в ухо дал. Живой! Мама моя сыромороженая, живой!!! Бросили Вите шкерт, вцепился он в него зубами, потому что судорога свела и грудь, и члены. Вытянули мы его, а шинель на нем ледяным колом встала и стоит. Старпом в него тут же кружку спирта влил и сухарик в рот воткнул, чтоб зажевал, как потеплеет. Стоит Витя, в себя приходит, глаза стеклянные, будто он жидкого азота с полведра глотанул. а изо рта у него сухарик торчит. Старпом видит, что у него столбняк, и говорит ближайшим олухам: - Тело вниз! Живо! Спирт сверху - спирт снизу! Витю схватили за плечи, как чучело Тутанхамопа, и поволокли, и заволокли внутрь, и там силой согнули, посадили и давай спиртом растирать, и вот он потеплел, потеплел, порозовел, и губы зашевелились. - Я... я... - видно, сказать что-то хочет, - я... Все к нему наклонились, стараются угодить. - Что, Витя... что? - К бабе... я хо... чу... о... бе... ща... ал... "Вот это да! - подумали все. - Вот это человек!" - Андрей Андреич! - подошли к старпому. - Витя к бабе хочет! - К бабе? - не удивился старпом. - Ну, пустите его к бабе. И Витя пошел. Сначала медленно так, медленно, а потом все сильнее и сильнее, все свободнее, и вот он уже рысцой так, рысцой, заломив голову на спину, и побежал-побежал, спотыкаясь, блея что-то по-лошадиному, и на бегу растаял в тумане и в темноте полярной ночи совсем.

ВИНОВАТ!

Бес до белых фуражек ходил в шапке. У нас белые фуражки когда начинаются? Первого мая? Ну вот! Первого мая он и переходил с зимней шапки на белую фуражку. Черную у него с камбуза увели. Комбрига просто подбрасывало, когда он видел этого урода. - Бесовский! - орал комбриг. - Почему в таком виде?! - Виноват, товарищ комбриг! - таращился Бес. - Где ваша черная фуражка? - Нету, товарищ комбриг. - Как это "нету"? - Так, товарищ комбриг, с камбуза увели. - Вы что, не офицер? - Виноват, товарищ комбриг. - Что "виноват", что вы из себя дурака корчите? Почему не купите новую фуражку? Что у вас, денег нет? - Никак нет, товарищ комбриг, все пропил. - Сволочь сизая!!! - орал комбриг, - Виноват, товарищ комбриг. - А-а-а!!! - вопил комбриг, и его вой, подхваченный ветром, носился по Кронштадту, как прошлогодние листья.

НЕЧТО

Вечерняя поверка - нуднейшее занятие. Строй, перед тем как уснуть, стоит в кубрике, построенный в две шеренги. Старшина перед строем читает фамилии по списку. Каждый прочитанный должен выкрикнуть; "Я!" В общем, скучища страшная, поэтому самые одаренные прячутся во второй шеренге. Курсант Федя Кушкин стоял во второй шеренге и смотрел в затылок Петьке Бокову, по кличке Доходяга. Доходяга держал руки не по швам, как это положено на вечерней поверке, а скрестил их у себя сзади. Федя Кушкин от скуки посмотрел в эти руки. Правая ладошка у Доходяги была сложена так, словно просила, чтоб в нее что-нибудь вложили. Федя смотрел в эту руку и думал, что бы в нее вложить. Вскоре Федя придумал: он улыбнулся, расстегнул клапаны флотских брюк, вытащил из них всем нам понятно что и вложил его Доходяге во влажную ладошку. Доходяга, почувствовав в руке нечто большее, чем просто ничего, вытаращил глаза и оживился. Оживившись, он сжал в руке Федино нечто так, что Федя заорал сильно. - В чем дело, - вскинул голову старшина, - ну? - Боков! - заметил старшина что-то. - Ну-ка, выйти из строя. И Доходяга вышел из строя, ни слова не говоря, мелкими шажками, но он вышел не один. Такими же шажками, этаким караваном, он вывел за собой одареннейшую личность - Федю Кушкина. - держа его за нечто.

КОЛОКОЛЬЧИКИ-БУБЕНЧИКИ

В совместном проживании двух военно-морских семей в одной двухкомнатной квартире есть свои особенные прелести. Тут уже невозможно замкнуться в собственной треснутой скорлупе; волей-неволей происходит взаимное проникновение и обогащение и роскошь человеческого общения, которая всегда, поставленная во главу угла, перестает быть роскошью. В субботу люди обычно моются. И в подобной квартире они тоже моются. Один из военно-морских мужей влез в ванну, предупредив жену относительно своей спины: жена должна была прийти и ее потереть. Но поскольку жена должна была еще и приготовить обед, то вспомнила она о спине с большим опозданием. В это время в ванне был уже другой, чужой муж, который тоже дожидался, когда же придут и потрут, а ее собственный муж в это время уже лежал на диване весь завернутый и наслаждался комфортом. Комфорт - это такое состояние вещей и хозяев, когда телевизор работает, ты дремлешь на диване, а на кухне, откуда тянет заманчивым, кто-то погромыхивает кастрюлями. Дверь ванной открылась сразу же, и перед женой, оторвавшейся от жареной картошки, предстал намыленный розовый зад изготовившегося. Мужские принадлежности, довольно безжизненно висели. - Эх вы, колокольчики-бубенчики, - воскликнула повеселевшая жена и, просунув руку, несколько раз подбросила колокольчики и бубенчики. Первое, что она увидела на мохнатой от мыльной пены повернувшейся к пей голове, был глаз. Огромный, чужой, расширенный от ужаса ненамыленный глаз.

С ЧЕГО ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ?

Да с крика, конечно же. И даже не с крика, а с воя какого-то. И будто воет не одна, а сразу триста бешеных собак. Тактическая обстановка; ты с полным чемоданом различной формы одежды прибыл служить, кричат не па тебя, но в твоем присутствии, и с непривычки кажется. что кричат все-таки на тебя. - Вас надо взять за шкирку! И окунуть в пиц-с-з-дууу! И чтоб вы там до дна достали! И чтоб вас сверху накрыл!! Всеми ее тухлыми лепестками!!! А чуть поодаль происходит следующий неприметный разговор: - Ах ты, тля неторопливая! Ты что ж, думаешь, если я здесь вот так хожу, то, значит, я ничего не вижу, а?! И не делайте, так ножкой, будто у вас сифилис и поэтому вам все прощается! После этого я подумал: - Все, Саня, теперь ты здесь долго жить будешь...

МАТЕРИАЛЬНАЯ ЧАСТЬ

ПРИЗОВОЕ ТРАЛЕНИЕ

На призовое траление должна прибывать комиссия. И комиссия прибыла: целая свора вместе с адмиралом, И на полном серьезе: одни мину ставят, другие ее тралят, а комиссия отслеживает. К комиссии в день приезда приставили человека для обеспечения, и она тут же обпилась шила и обожралась тут же, конечно, консервов. Закусили и перестали соображать. А на другой день боевое траление. На приз. Только где ж ее в океане найдешь, мину-то! Командир тральщика, который должен тралить, говорит тому, кто должен для него мины ставить: - Ты, слышь, хлебчик-то там привяжи, ладно? - Ладно. Хлебчик - это такая штука, ее из пенопласта можно сделать, ее привязывают за шкертик к поставленной мине, и он плавает по поверхности океана и обозначает минную связку так, что его в волнах не видно, а в тромбон наблюдается. Тромбон - он что твой перископ с пятнадцатикратным увеличением: мышь не проскочит. Посмотрел командир дивизиона тральщиков в тромбон и вспотел; дверь посреди океана плавает. Хлебчика у них, у сук, не нашлось, так они дверь где-то оторвали и к мине присобачили. Вот... гондоны! И шкертика еще у них не хватило, и встала у них дверь в море раком, и волна об нее хлопает, и на всю округу разносится - бум! бум! Вот... гондоны, а?! Комдив оторвался от тромбона и повернулся к тому, кого к комиссии приставили: - Где эта вонючая комиссия? - В кают-компапии. - Жрут? - Жрут. - Пока они ползают еще, ты им шильца-то добавь, плесни им, родной, шила и закусочки, закусочки непременно сообрази, - говорит комдив и подзывает к себе корунд - рейдовый тралец. На тральце командиром лейтенант. - Эй, убоище, ну-ка давай, дуй сюда! Корунд подскочил. - Так, лейтенант, дверь видишь? Лейтенант кивнул. - Давай, тихо сыпь до двери и выдернешь ее, понял? Корунд "посыпал" до двери. У него не винты, а такие лопухи, что сыпать нечего - мигом был. Он тебе дернет. Лейтенант заарканил дверь и как дернул!.. И мина, с трудом поставленная, всплыла. Мины у нас старые, 1908 тире 1936 года рождения, вот минреп-то и оторвался. Комдив посмотрел в тромбон, увидел все это безобразие и говорит с оттяжкой: - Ну-у, лей-те-нан-т... ну-у, лей-те-нан-т... ну, га-дю-ка... ну, козел... ну, туши лампу... ублюдок... ну... ну-у (Матильда-Бартоломео-Медичи...) ну, фейсом об косяк... ну, сделал... - Эй, - обернулся он к тому херу, что к комиссии приставлен, - комиссия еще не обтрескалась там? - Да нет еще... - Ну, ты им графинчик-то еще добавь. Организуй им еще графинчик, И закусочки еще сообрази. Пусть жрут, пока не обписаются. - Сделаем... - Лейтенант! - заорал комдив, когда лейтенант на корунде подскочил поближе. - Ты чего, собака, творишь? Ты чего творишь, ухлебок! Думать надо, лейтенант! Соображать! Вот этой самой елдой, что у тебя вместо головы! Ты чего там оторвал? Ты чего оторвал, вентиль тебе в грызло! Чего у тебя там вместе с дверью всплыло! ЖИ-ВА!!! Немедленно взять ее на борт! Понял? Лейтенант кивнул. - Ну, смотри, лейтенант, и смотри внимательно. Когда мы те две оставшиеся подрежем, ты зайдешь сбоку и эту тоже бросишь. Понял? Нужно, чтоб три мины всплыло. Три. Ясно? Для комиссии. Понял? Лейтенант еще раз кивнул. Ему стало все ясно. Что может быть проще? Он заарканил всплывшую мину и втащил ее к себе на борт. Комиссию вывели наверх подышать, поддерживая за подтяжки: только они падать, их за подтяжки - паз! - и в вертикальную сторону. А в это время протралили, мины все подрезали, и они всплыли как положено. Две штуки. И тут еще одна всплывает. Откуда она взялась - черт ее знает. Район-то старый, может, старая какая всплыла. Пока эту новую мину наблюдали, лейтенант думал, бросать еще одну или не бросать. Потом решил все же бросить, как велели. Зашел и бросил. Ставили три мины, а выловили четыре. - Убью лейтенанта, - сказал комдив, - убью гада безмозглого. Зарежу! Разнесу в мелкий винегрет. Порву в клочья... Адмирал из комиссии: маленький, старенький, пьяненький, смотрит себе под ножки, бровки у него вверх ползут, а зрачки при этом не спеша стекают сами, направляясь к кончику носа, и еще качает его - туда-сюда, туда-сюда. Ему показывают на мины и говорят: - Товарищ адмирал, ставили три мины, а всплыли четыре. Четвертую еще захватили. Район-то старый, товарищ адмирал, вот они и всплывают... А адмирал как-то покорно так обмяк весь, уставясь в точку, и говорит; - Ну... всплыла и.., всплыла... ну, зах-ва-ти-ли... ее... ну... а шило-то у тебя есть?.. еще... - Есть!!! Лейтенанта потом доставили к комдиву, естественно, когда все улеглось. - Лейтенант. - сказал ему комдив устало, - ну, ты хоть сейчас понимаешь, что ты - ублюдок? Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что ты - ублюдок? Ты хоть представляешь себе или до сих пор не представляешь? Что это такое? Чего ты сегодня творил? Обурел в корягу? Лейтенант представил себе все это еще разочек и "обурел в корягу" - пошел и назюзюкался до бесчувствия, просто штанцы спадали. Явился он на КПП, а там его не пускают. Новенький он был, лейтенант, только из училища, к нему на КПП еще не привыкли. - А я, - сказал лейтенант кэпэпэшпикам, - про-веряю-щий... из... шта-ба... базы... Кэпэпэшники как только это услышали, так столбняк на них и нашел, и они пропустили лейтенанта в бригаду. Ночью комдива подняли с постельных принадлежностей и сказали ему, что у него проверяющий из штаба базы два часа уже по пирсу шляется, и где только он уже не был, и чего только он там не обнаружил - во всех мусорных ящиках побывал. А теперь они отправились на корабль. - Кто это "они"? - спросил комбриг спросонья. - "Они" - это проверяющий, - сказали ему, издеваясь. Комбриг надел подштанники и помчался. - Где проверяющий? - налетел он на кэпэпэшников. - А вон там, на корабль зашел. Комдив влетел на корабль. - Где он?! - спросил он у вахтенного. - Он? - сказал вахтенный. - Вон... Лейтенант лежал в каюте без чувств. Не будем говорить о том, что орал комбриг, когда его обнаружил; он еще бил по койке ногой. Лейтенанту было все равно, он ничего не слышал, только тело его от этих ударов подпрыгивало. Лейтенант был без памяти, отравившись, зараз столько скушав, и вонючий храп его разносился по кораблю до самого обеда.

"МАЗАНДАРАНСКИЙ ТИГР"

Командира звали "Мазандаранский тигр". Он принял нашу курсантскую роту как раз в тот день, когда в клубе шел фильм с таким названием. Угрюмое, дырявое от оспы лицо, серые колючие глаза. Освети такое лицо снизу в полной темноте фонариком, и с ним можно грабить в подъездах. Когда он начинал говорить, щеки и подбородок у него подергивались, брови залезали наверх, оловянные глаза смотрели поверх голов, а верхняя губа, вздрагивая, обнажала крупные клыки. Мы обкакивались на каждом шагу. Голос у него был низкий, глубинный, говорил он медленно, чеканно, по слогам, подвывая. "Я пят-над-цать лет ка-пи-тан-лей-те-нант!" - любил повторять он, и мы за это его называли "Пятнадцатилетним капитаном". Кроме этой устная газета "Гальюн Таймс" наградила его кличками "Саша - тихий ужас", Кошмар и "Маниакальный синдром"; дневальные, оставаясь с ним один на один в пустом ротном помещении, когда все остальные уходили на занятия, страдали внутренними припадками и задержками речи. Им полагалось встречать командира, командовать "смирно" и в отсутствие дежурного (а те любили смываться) докладывать ему: "Товарищ капитан-лейтенант! Во время моего дежурства происшествий не случилось!" В это время Тигр, приложив руку к головному убору, обшаривал стоящее перед ним "дежурное тело" злым, кинжальным взглядом. Попадать ему во время доклада глазами в глаза не рекомендовалось. Могло наступить затмение. Можно было поперхнуться, заткнуться, и надолго. Поперхнувшемуся было совсем плохо. Тягостное молчание друг перед другом с поднятыми к головам руками прерывалось только горловыми взбулькиваниями растаращенного дневального (у него непрерывно шла слюна) и могло продолжаться до обморока. Дневальные переносили обморок стоя, привалившись к столику. У нас это называлось "отмоканием". С тоской сердечной я ждал своего первого дневальства и, когда оно наступило, со страхом прислушивался к шорохам на лестнице. По лестнице должен был подняться он - Тигр. Вокруг тишина и слуховые галлюцинации, наконец отчетливо стали слышны шаги и покашливание, потом - сморкающиеся звуки, Идет! Дверь распахнулась, и я шагнул как с пятиметровой вышки. - Смирно! - истошно заорал я, чуть вращая от усердия головой. - Товарищ капитан-лейтенант... Тигр не слушал рапорта и, слава Богу, не смотрел в глаза. - Вольна-а... - и тут раздалось: - Возь-ми-те голяк... (думаю: Господи, а что это?) и об-рез... [мама моя, а это что?) и у-бе-ри-те э-т-о го-в-но на а-л-ле-е... (слава Богу, понятно). Но дневальный не имеет права покидать столик. Мое мешканье не ускользнуло от Тигра. Он начал медленно, с живота поднимать на меня глаза, и пока он поднимал, у меня внутри все становилось на цыпочки и отрывалось, становилось и отрывалось. Брови у Тигра полезли вверх. Мои брови ему навстречу сделали то же самое. Теперь он смотрел мне в глаза. Не в силах оторвать от него зачарованного взгляда, теплым от ужаса голосом я прошептал: - А... Х... у сто-ли-ка кто будет стоять? Глаза у Мазандаранца вылезли, и я наполнился воздухом, а он зашипел, заприседал головой; лопнуло! прорвалось! загрохотало! - С-сы-то-лик?! Мо-ли-к?! Едри его мать! Я буду стоять! Я! Я бросился в дверь, прогрохотал по лестнице и еще долго-долго носился по инерции по аллеям. Без памяти, без голяка и без обреза. Я готов был руками, руками убирать это говно! Только когда аллеи начали повторяться, я начал соображать. Потом я отправился искать то место, где успели нагадить. О, ужас! Я его не нашел.

ЗА СУПОМ

Лодка, всплыв, легла в дрейф. В центральном посту в креслах полулежали вахтенные, и наслаждались эти вахтенные свежим и вкусным морским воздухом. Тем, кто никогда не лежал в креслах в центральном посту, никогда не узнать настоящий вкус свежего морского воздуха. Лодка вентилировалась в атмосферу, а значит, все лежали и нюхали. Время было послеобеденное, а в это время, предварительно нанюхавшись, все мечтают только лечь и уснуть впрок. Был полный штиль, а это самое приятное, что может быть для всплывшей дизельной подводной лодки, В штиль никто не лежит рядом с раковиной, не стонет в каюте, не обнимает полупорожнюю банку из-под сухарей. Штиль - это блаженство, если блаженство вообще возможно на военно-морском флоте. На мостике стояли командир и старпом. Командир и старпом курили. У командира на лице висело президентское презрение ко всему непрезидентскому. Старпом курил с недоделанным видом. То есть я хотел сказать, что он курил с видом недоделанной работы, а вокруг стоял жаркий летний полдень; морскую поверхность то и дело вспарывали стаи летучих рыб, которые стремглав от кого-то удирали, и все было хорошо и спокойно, и тут вдруг... - Это что за чудище?! - воскликнул командир: из глубины пять полутораметровых акулят выгнали громадную черепаху, покрытую водорослями и прилипалами. Они погнали ее прямо на лодку, на ходу покусывая за ласты. Командир почувствовал в черепахе черепаховый суп, и это его сильно взволновало. Он толкнул старпома в плечо и закричал: - Быстро! Там, быстро! Такую удивительно содержательную команду нельзя было не понять. Старпом бросился и там нашел автомат и связку "противодиверсантских" гранат. - Давай! Давай быстро! - орал командир. Старпом размахнулся и "дал быстро" - бросил в воду гранаты. Акулята на секунду оставили черепаху в покое и кинулись к гранатам. Проглотить они их не успели - раздался взрыв, и, сверкнув брюхами, пять рыбин стали медленно оседать в глубину. Черепаха скреблась окровавленными ластами о корпус лодки. Я бы сказал, что о корпус лодки скребся черепаховый суп. - Давай! Давай! Давай! - подпрыгнул командир от нетерпения обращаться к старпому, и старпом "дал" еще раз: обвязавшись страховочным концом, он бросился в воду. На противоположном конце этого конца как по-волшебному возникла швартовная команда. Швартов-щики готовы были тянуть в любую секунду. Старпом подплыл к черепахе и, вцепившись ей в панцирь, принялся ногами отрабатывать задний ход. Зрелище было чудесное. - Тя-ни-те! - крикнул он, повернув покрасневшее от натуги лицо. Неизвестно, кто услышал команду первым, только старпом, дрыгнув ногами в последний раз, погрузился в воду вместе с нырнувшей двухсоткилограммовой черепахой. Необычная прилипала ей совсем не мешала. Швартовщики дружно потянули. Они готовы были порвать старпома пополам, но не уступить. Казалось, старпома тянули бесконечно долго. Вахтенный офицер, засекавший время для истории, потом клялся, что старпом пробыл под водой целых четыре минуты. Когда швартовщики достали старпома непорванным на борт, в руках он судорожно сжимал обрывки черепаховых водорослей. Старпом очень сильно таращился и широко разевал рот. Его спросили: - Ну как там ? На это он только слабо махнул рукой. Жаль, жаль, что супа не получилось, но зато хоть старпома достали, а это по нынешним временам уже немало.

КОМБАТ И ДИМА

Лейтенант Каблуков Дима был редкая сволочь в сочетании с политработником. Его только что назначили в роту отдельного батальона воинов-строителей замполитом, но майор-комбат его ни в грош не ставил и в упор не видел. Вот и в этот понедельник он отменил Димины политзанятия и погнал личный состав на хозработы, нелестно выразившись насчет Димы лично, и всяких там попов обалдевших, и их отупевшей от безделья поповщины. - Надо работать, а не языками чесать! - орал майор. - Задолбали в смерть! Ля-ля-ля, ля-ля-ля! Чего вылупился, прыщ на теле государства, ты думаешь, мы на твоей болтовне в светлое будущее попадем? Прислали тут на мою голову, выучили... Дима не стал дальше слушать, кто там и на чью голову выучился, и тут же, при нем и при дежурном по части, покрутил ручку телефона и попросил соединить его с начпо. Обычно это трудно сделать: дозвониться во Владивосток, там пять с половиной часов езды по нашей железной дороге, но тут соединили на удивление быстро, и Дима сказанул в трубку буквально следующее: - Товарищ адмирал! Здравия желаю! Докладывает лейтенант Каблуков, замполит роты. Товарищ адмирал, тут у меня комбат совсем чокнулся. Отменил политзанятия и погнал людей на работы. Нехорошо отзывался о политработниках, товарищ адмирал. Но партия и политотдел для того и существуют, чтоб таких вот Чапаевых ставить в строй. Вы нам сами об этом говорили, товарищ адмирал. Комбата к вам? На беседу? Завтра в пятнадцать часов? Есть, товарищ адмирал! Разрешите положить трубку! Дима с видимым удовольствием положил трубку, Повернулся к комбату и вежливо сказал: - Свистуйте в политотдел, товарищ майор. Начпо вас вызывает завтра к пятнадцати часам. После этого он ушел проводить политзанятия. Дежурный по части окобурел. Майор-комбат - тоже. Такого подлежа от этого щенка он не ожидал. Майор напрягся, пытаясь извлечь из себя что-либо приличное моменту, зверски расковырял себе ум, но ничего не придумал - так силен был удар, - он сказал только: - Ах ты, погань! - и пошел готовить себя к начпо. Весь день у комбата все валилось из рук. Ночью он не сомкнул глаз. В шесть утра комбат сел в утренний поезд. Пять с половиной часов езды до города Владивостока он посвятил напряженным думам: как вывернуться, что врать? О лютости и человеконенавистничестве начпо он был наслышан и хорошо знал, что чем ничтожнее повод, тем тяжелее могут быть последствия. Выйдя из поезда, комбат окончательно пал духом. Не помня как, он добрался до штаба и три часа болтался под окнами. В пятнадцать часов он прошел в приемную начпо. Выждав длинную очередь различных просителей, он зашел в кабинет и представился: - Товарищ контр-адмирал, майор такой-то по вашему приказанию прибыл. Начпо оторвал от бумаг злые глаза и взглянул на комбата своим знаменитым пронизывающим взглядом, под которым человек сразу же вспоминает все свои грязные делишки, вплоть до первого класса средней школы, и холодно промолвил: - А я вас и не вызывал, товарищ майор. Пятясь задом, комбат исчез из кабинета и несколько минут в приемной думал только одну думу: как все это понимать? Скоро до него дошло. - У, сукин кот! Убью, гадом буду, убью!.. - и далее комбат, обратясь к египетской мифологии, снабдил Диму такими родственниками, что и в кошмарном сне не привидятся. Всю обратную дорогу комбат посвятил идиотизму сложившейся ситуации. Он собрал весь свой лоб в горсть и принялся думать: как при всем идиотизме сохранить себе лицо. Через пять с половиной часов он вышел из вагона с болью. От сильных раздумий он вывихнул себе разум. Он ничего не придумал, И не сохранил себе лицо; вся часть ржала неделю, стоя на ушах.

ГЛУХОНЕМОЙ

Начальству иногда становится нечего делать, и тогда оно, начальство, идет гулять, чтоб, скорее всего, послушать свой внутренний голос. Древние полководцы гуляли только поэтому. И если во время прогулки начальству встретится подчиненный, оно будет мучиться и вспоминать: что же оно до подчиненного еще не довело. И даже если оно не будет мучиться, все равно встречаться с начальством вредно. Адмирал шел и думал о том, как все-таки мало осталось служить. - А жаль, - буркнул он вслух, - сколько бы еще... наворотил. "А впрочем, жить осталось еще меньше", - продолжал мыслить адмирал. И в этот момент он увидел матроса, тот глотал слюну и готовился отдать честь. Чужое волнение всегда бодрит. Адмирал почувствовал бодрость и захотел поговорить с народом. - Почему не стрижен? - громко спросил адмирал и добавил почти по-человечески: - Как фамилия? Из какой части? Матрос скривил запотевший рот, вытаращил глаза, судорожно повел руками, сунул палец в рот, зачем-то облизал его и загукал - глухонемой. - О Господи! Кого только не присылают на флот! - огорчился адмирал. Ему как-то не хотелось сразу смириться с мыслью, что человек может потерять дар речи не от встречи с ним, а просто так - от рождения. Он начал вспоминать, что ему известно из азбуки глухонемых, и ничего не вспомнил. - Ну-ка, голубь, пойдем-ка, - сказал адмирал. Он взял матроса за руку и повел за собой. Адмирал привел его к себе в кабинет и усадил напротив. Помолчали. "Интересно, чей он? - думал адмирал. - Нужно собрать всех". И собрал всех своих подчиненных. Когда все расселись, он спросил у всех: - Чей это матрос? - и ткнул пальцем в глухонемого, Матрос тупо смотрел перед собой, чему-то улыбался и время от времени гукал. Молчание подчиненных потихоньку надоело адмиралу. Он поднял каждого и спросил: - Твой?! - Нет, - ответил каждый. - Посидим, - предложил адмирал, - может, вспомним? Других предложений не поступило. Вспоминали до полуночи. С каждым часом все напряженней. Подчиненные ерзали на стульях. "А-а, сволочи! - злорадствовал про себя адмирал. - Не нравится?" Ровно в полночь матрос гукнул в последний раз, встал и сказал; - Я из кочегарки. Мне на вахту пора. Адмирал открыл свой самый зловещий глаз и сначала пригвоздил им, а затем поднял съежившегося начальника тыла. - Врет! Он все врет! Своих всех знаю, - зачастил начальник тыла и прижал для чего-то руки к груди. - А может, это диверсант? - предположили бдительные. Бдительные не спали - бдили. "Идиоты", - покосился на бдительных адмирал, а вслух сказал: - Очень может быть. - Я ночью в кочегарке, а днем - сплю, поэтому меня никто не знает, - затараторил матрос. - Понятно, - вздохнул адмирал, - поэтому-то ты и не стрижен. Всем ясно, почему он не стрижен? - Ясно, - ответили все и как-то сразу поднялись. - Сидите-сидите, - ядовито улыбнулся адмирал, - я еще не кончил. Кончил он глубоко за полночь, когда прочно всадил в каждого чувство вины. Кончать в таких случаях особенно приятно. - Ну и рожи у них были, - хмыкнул адмирал уже под одеялом, - о-от сволочи...

"ВОЛГА" ГЛАВКОМА

"Волга" главкома, а за ней еще штук пять со свитой окружили крыльцо, как стая акул зеленую черепаху. Главком выполз. Его встретили, проорали; "Смирна - и повели по лестнице. Кронштадтский центр подготовки молодого пополнения лизали неделю. Теперь всех разогнали по углам. Перед каждой дверью в каждое ротное помещение поставили задерганных начальников курсов, чтоб они открывали двери и представлялись. Они открывали и представлялись деревянными языками, сдерживаясь, чтоб от страха что-нибудь такое не заорать, соответствующее моменту. Громадный Федя Кудякип по кличке Шкаф, начальник курса и капитан третьего ранга, стоял на втором этаже перед дверью в ротное помещение, расположенное как раз над тем крыльцом, где высадился главком. Федю трясло от нетерпения: у него дрожали губы, руки, ноги, а мысли, совершив небольшую пробежку, как собаки на цепи, возвращались в голову. Вот сейчас должен появиться главком, вот сейчас! Федя в полуобмороке прислонился к двери, за которой все блестело, как у кота соответствующее место. В лестничном пролете показалась голова в фуражке, послышалось старческое кряхтенье и шелест свиты: - Идет!!! Судорожный вдох - и Федя мгновенно рванул Дверь, распахнул ее и уже собирался вспомнить свою фамилию, как за дверью он увидел ее; гирю... 32 кило! "Ччче-ерт! Носили по кубрику, обняв как маму, не знали, куда сунуть, и оставили. Ну, Петров, пицунда мохнатая, я тебе сделаю!" Федя схватил гирю одной рукой, надломился в спине со слезой, поднял ее и... выкинул в открытое окошко. Внизу что-то квакнуло - ладно, потом! Федя успел-таки обернуться и представиться главкому. Главком ничего не заметил. Вот что значит быстрота! Главком уже прошел мимо Феди, когда раздался этот вой. Выли из окошка. Выли так, будто скальп снимали. Некстати, черт! Федя поморщился. Главком удивился, повернулся и посмотрел на Федю. Началось адмиральское разглядывание. Только наши адмиралы так рассматривают офицеров - запрокинув голову, как редкое насекомое. Они лупоглазили друг друга до тех пор, пока Федя не выдержал: - Товарищ адмирал флота Советского Союза, - пропел он, - разрешите разобраться? - Разберитесь, - кивнул главком. Федя чуть не выпал со всего маху, до того перегнулся через подоконник. Гиря попала на "Волгу" главкома и прошла ее насквозь, а в ней сидел матрос-водитель и в состоянии хамского расслабления мечтал о демобилизации. Гиря прошла у него перед носом, не задев ни капли. Матрос обгадил себя и все вокруг в радиусе пяти метров, выплеснув в окна. Потом он выполз из машины на карачках и, осознав, что жив, заорал как ненормальный.

ПО СТЕНОЧКЕ

Это был дым. Едкий, залезающий во все дыры, заполняющий и человеческий рот, если он встречается на пути. Это дым. Точено. Он почуял его. По первой связке молекул, достигнувших тех бугорков, которые отвечают за обоняние. В отсеке - пожар. Но почему он не слышал тревоги? Почему никто не бежал, не хлопал дверьми, не кричал? При пожаре всегда так кричат. Не мог же он проспать все это? Мог, Но только в одном случае: пожар возник так внезапно, что все слиняли без тревоги. Растворились в один миг. Так бывает при объемном возгорании. Глупости, при таком возгорании в отсеке съедается сразу весь кислород. И никуда ты не убежишь. Что же тогда? Непонятно. Пока ясно одно - центральный пуст. Он один, и нужно выбираться. Все это пронеслось в голове за четверть секунды, еще через четверть он был на ногах. Спокойно. Тихо. Только без дерготни. Значит, так: нужно отступить вглубь каюты - дым уже лезет в щели, но вдыхать еще можно, - там вдохнуть поглубже, и вперед. Есть еще время. А вот ПДУ ПДУ - портативное дыхательное устройство. в каюте нет - уволокли, сволочи. И тут он увидел, что на дерматиновом покрытии двери есть узоры - красивые цветы, - раньше не замечал, а теперь он вдруг захотел запомнить эти узоры. Запомнить, запомнить. Ерунда! Нужно взять себя в руки. Нужно так: вдох - и дверь в сторону; и посмотреть - есть пламя сразу за дверью или нет, а то с закрытыми глазами не очень-то в него сунешься. Потом зажмурился, если все хорошо, и шагай в дым, справа по борту дотянул до поручней перемычки ВВД, а там - и до переборочной двери: и посмотрим, что у нас с дверью. В запасе - минута. Ровно на столько хватит воздуха в легких. Все! Полезли! Ручка двери каюты холодная - значит, за дверью пламени нет. Только сейчас сообразил. Лишь бы дверь не заклинила. Рывок - поехала в сторону. За дверью стояло молоко - ни черта не видно, - и он, зажмурившись, шагнул в него. Дыхание он задержал уже вечность назад. Ощупью до поручня, по нему дополз до двери. Вот она. Кремальера внизу - задраились. Он постучал по ней рукой - ему сразу ответили, - есть там люди, есть! Теперь вверх ее. Он нажал, но она не поддалась, мало того - обжалась, опустилась вниз. Не пускают, гады, не пускают. Ну, конечно, дым полезет к ним. Ну, теперь можно молотить в дверь руками и ногами, можно кричать, выпуская в этом бесполезном крике весь ненужный теперь воздух из легких! И он закричал. И проснулся. Тишина. Он лежит на верхней койке, в каюте, в отсеке. Это его каюта, его койка, его отсек, Он сразу узнал. Темно - в каюте нет света. Ни звука, если не считать ровного гудения вентиляторов и того, что он дышит как паровоз и в висках работают упрямые молоточки. Господи, неужели приснилось? Послышались голоса. Они там, за дверью. Это спокойные голоса - перекликаются вахтенные. Они словно кулики болотные, будто говорят друг другу: "Все хорошо", А вот и узоры на двери. Красивые. И до всего можно дотронуться. На все хватит времени. И он коснулся, потрогал. Ему было нужно. И руки натыкались на бугорки, порезы, заусенцы. А потом он вышел, дотянул по стеночке до холодного поручня и до скользкой на ощупь кремальеры. Он долго стоял у двери. Все вспоминал, вспоминал. Навстречу полезли люди, и он их пропустил. Хотя это они не пускали его в отсек тогда, и он их тогда ненавидел. И кажется, он их и сейчас ненавидит. Ну, конечно. Их же можно схватить теперь за грудки и душу из них вытрясти. Даже кулаки сжались. Фу ты, Господи! - Ты чего? - спросили его. - Да так, - сказал он и рассмеялся.

ЧУТЬЕ

У нас командир три автономки подряд сделал. Не вынимая. Вредно это для организма, когда не вынимая. Сдвинуться в нем что-нибудь может, в организме, У нашего командира, по-моему, сдвинулось: в середине автономки ему захотелось, чтоб все пели. - Вы же не знаете ни одной строевой песни, - говорил он нам, командирам боевых частей, на докладах, - используйте время здесь, в автономке. Что вы на меня так уставились? Учите. Учите народ. Пусть народ поет. Нас по приходу могут проверить на знание строевой песни. Потом командир приказал распечатать текст двух песен, по сто экземпляров каждую, и раздать народу. И мы запели. Пели мы целыми боевыми сменами, перед заступлением на вахту, боевыми частями пели и в одиночку... Все-таки три автономки в год - это много. Даже для командира. По ночам кают-компания - этот рассадник антикомандирских настроений - потешалась: - ...ну, теперь нам хорошо... - Дождались... - Наступили времена... - А то я думал, чем бы занять мой пылающий мозг?! - Песней. Теперь все будем петь. Ежедневные спевки. - И кто хорошо споет, того по приходу домой сразу от-пус-тят. - А чего вы смеетесь? По приходу нас запросто могут на песню проверить, - Могут: у нас везде чудеса, - Представляете? Бросим чалки, привяжемся, выйдем наверх, построимся, а нас уже ждут: пойте, говорят. - А мы стоим и молчим. Нехорошо. - Нехорошо. Действительно: пришли с моря и не поют. Непонятно. - Молчат с моря. Безобразие-то какое! - Сразу заинтересуются: почему молчат? Почему не поют? Что мешает петь? В чем причина непения? Может, недовольные есть? - Недовольные, выйти из строя. Шлепните их на торце пирса. - А я предлагаю вообще начать петь заранее. - Загодя... это хорошо... - Как всплыли - всех свободных наверх в ватниках - и песню. - А потом почин можно организовать: "В базу - с песней". - Политотдел бы в потолок кипятком писал. - В это воскресенье командир хочет устроить смотр-конкурс между боевыми сменами. Будет праздник песни. Как в Эстонии. Команде петь и веселиться! - Интересно, доктор давно ли осматривал командира? По-моему, с ним происходят мутации. - А лучше петь просто отсеками. А как будет звучать: "поющие отсеки"! - А жюри в центральном. Щелкнул "каштаном" - и пожалуйста: любой отсек. Поют отсеки, поют... Кают-компания потешалась неделю. А зря: по приходе нас действительно проверили на знание строевых песен. Выгнали на плац и проверили.

В КУСТАХ ТУИ

Весь химический профессорско-преподавательский состав во главе с начальником факультета по случаю приезда главкома сидел в кустах туи. У главкома после строевого смотра на плацу, где мимо него пробарабанили курсанты с диким криком "Раз-иии-раз!" и судорожными рывками голов направо, и после того, как ему шепнули, что это идут химики, - вдруг, на семьдесят пятом году жизни, проснулось желание осмотреть химический факультет. С быстротой молнии факультет обезлюдел: все сидели в кустах туи и настороженно следили за главкомом и его свитой. Часть свиты осталась внизу, а сам главком с остатками поднялся в роты. Из кустов туи вырвался горестный вздох. Главком поднялся на третий этаж и попал в роту штурманов, случайно живущих на химическом факультете. Дневальный, увидев его, окаменел так, как если бы главком шагнул на него прямо с портрета: он открыл рот, но легкие ему не подчинились, и крика не получилось. Дежурный по роте, почувствовав в тишине что-то неладное, выбежал из умывальника и так закричал: "Смир-на!!!", - что у дневального рот закрылся. Главком удовлетворенно кивнул, выслушал рапорт и двинулся в спальное помещение. Там в это время находилось дежурное подразделение: оно готовилось к заступлению, то есть: спало бездыханно. Истошные крики, ненормальный рапорт с "адмиралом флота Советского Союза" привели к тому, что дежурное подразделение моментально проснулось и, кое-как одернув одеяла, схватило в охапку одежду и в трусах полезло в окна. Все это происходило на третьем этаже и весной. Стоящая внизу ошеломленная свита главкома, открыв рты, наблюдала, как окна на третьем этаже с треском распахнулись и в них ринулись, как пираты на абордаж, человек двадцать в трусах и с бельем. Затем эти двадцать человек во мгновение ока по карнизу - белье между ног - перешли в соседнее ротное помещение. - А-а... интересно... - сказал какой-то обалдевший адмирал из свиты, - кого же здесь все-таки готовят? Химиков или диверсантов?.. В этот момент главком вошел в спальное помещение. За ним, зажмурившись, шагнул дежурный: он ожидал, что сейчас главком наткнется на лежбище котиков, но если не считать двух мертвецки спящих, в остальном помещение выглядело даже очень сносно. Главком заметил спящих и направился к ним. - Товарищ курсант, - затеребил он по-отечески первого за плечо, - товарищ курсант, почему вы не на строевых занятиях? - Потому что формы нет, - сказал первый и, не проснувшись, повернулся к главкому задом. Мы уже говорили, что главкому было много лет - чуть-чуть не хватало до ста - и он давно уже был дедом, а тут перед ним были дети. Он оставил первого и приступил ко второму. - Товарищ кур-са-н-т, - шептал он ласково и теребил второго за плечо, - то-ва-рищ кур-са-ан-т... Второй открыл наконец свои мутные очи. На своем плече он увидел адмиральскую руку с нашивками до локтя, а прямо перед собой - фуражку в золоте и погон с "обалденным" гербом. - Ну и не хрена себе! - сказал второй, мотнул головой, обтер ее о подушку и, повернувшись со словами: "Вот это да!", - тут же заснул. Стоять рядом с ними было как-то не совсем удобно, и главком, потоптавшись, двинулся в обратный путь, - Ну... - остановился он на выходе из ротного помещения и, оглянувшись на спящих, нерешительно взглянул на одеревеневшего дежурного", подумал и махнул рукой. - Ну, ладно, По пути заглянули в бытовку. Там стояло беззаботное тело в трусах. Тело ничего не слышало, тело стояло и гладило брюки. Тело оглянулось и застыло с утюгом. На него смотрел главком. Так человека вообще-то можно заикой оставить или добиться того, что всю оставшуюся жизнь он будет хохотать. Главкому захотелось пообщаться. - Ну? - сказал он. - А вы кто? В следующие полсекунды к телу вернулась речь, и оно, вместе с утюгом, поднятым к уху, обозвало главкома "маршалом" и сказануло какое-то очень необычное предложение, из которого было понятно только то, что перед вами стоит курсант Пуговкин. Главком обиделся на то, что его обозвали "маршалом", и выкатился из роты с криком: - Эти химики!!! В кустах туи произошло движение. Волнение произошло. Кусты возмутились. Вперед начали выталкивать начальника факультета. - Александр Леонидыч! - говорили ему горячо, увлеченно подталкивая к выходу. - Вы должны выйти и сказать ему, что это не химики. А то опять на нас все шишки... Скажите ему, что это штурмана. - Да вы что! - отбивался начфак, стараясь за кого-нибудь задержаться руками. - Вы что, отпустите! С ума посходили все, что ли? Хотите, чтоб я умер на месте от инфаркта? Да черт с ним... отпустите... вы что?.. Так начфака и не смогли выпихнуть. Хотя толкало немало человек. Главкома тем временем успокоили и повели его в лабораторный корпус. Все стихло; профессорско-преподавательский состав потихоньку растекся; кусты застыли в успокоении; и все на этом свете замерло до следующего посещения главкома.

ПЯТЬ СУТОК АРЕСТА!

Из наших все отсидели. Командир у нас ненормальный, как многие считают, и поэтому наши отсидели все. Только я не сидел. Механик сидеть на губе не должен, иначе все на корабле встанет раком и развалится. А что такое дизель-электроход, вам, наверное, ясно: это такая кака - описать невозможно. Достаточно сказать, что когда мы всплываем на зарядку батарей и открываем крышку люка, то вверх - метров на пятнадцать - вырывается столб дерьма. В смысле запаха. Так что сажать меня нельзя. Правда, сутки ареста мне объявляют регулярно, но сажать не сажают. Кроме меня, отсидели все. Командир у нас несколько не в себе насчет воинской дисциплины, так что место на губе в этом флагманском крысятнике - городе Полярном - для нашего экипажа до недавнего времени имелось. Теперь хором осваиваем Североморск. - Продлите моему врачу пару суточек, - просит командир по телефону, - у меня штурман на подходе, он тут дела закончит и сменит врача. А этому моему охламону парочку суточек вкатайте. Да-а... У нас все по уставу. Например, о своем приближении со стороны моря командир любит уведомить базу. Только Сет-Наволок минуем, а он уже семафорит на берег командиру базы - мол, привет! - и радует его указаниями относительно того, как его встретить, что из вкусненького приготовить и во сколько баньку истопить. Мат мчится по всей семафорной линии. - Вот сволочь! - говорит командир базы насчет нашего капитана и не топит баню. Ну, с базой командир сделать ничего не может, поэтому наших сажает регулярно. Экипаж его ненавидит. Даже не здороваемся. Давно это началось. Стоим на подъеме флага, он подходит: - Здравствуйте, товарищи матросы! И громадная тишина в ответ. Еще раз: - Здравствуйте, товарищи матросы"! Здравствуют, по молча. Все смотрят в сопки. Тогда он подходит к офицерам: - Здравствуйте, товарищи офицеры! И полная, знаете ли, солидарность. Потопчется и... - Все вниз!.. И пошел крутить, кишки наматывать. И старпом Антипков у нас сидел постоянно, просто прописан был на губе. Либо на губе, либо на корабле. На берег он попадал редко - вы же знаете эту фразу из устава: "Частое оставление старпомом корабля несовместимо с его службой". Ну вот. Но уже если попадал... Водка тогда в Полярном продавалась в трехлитровых бутылях, и называлась она "антиповкой". А 1100 граммов спирта, как справедливо отмечено в Большой Советской энциклопедии, абсолютно смертельная доза для человека. Старпом любил поставить "антиповку" на стол и зачитать вырезку из Большой Советской энциклопедии. После чего он выпивал ее до последней капли и в состоянии повышенной томности падал в салат. Отволакивали его на корабль и забрасывали в каюту. Когда он приходил в себя, он подписывал все, что ему подсовывали. Помощник рисовал красиво, по-старославянски, на бумаге: "Я Антипка, государь, сволочь и последний дурак..." - и подсовывал ему. Старпом подмахивал не глядя, а потом эту штуку ему на дверь приделывали. Когда старпом был трезв, он был большая умница, математик, аналитик и философ, и торпедная атака у него шла исключительно в уме и па пять баллов, а когда он бывал пьян - это был большой шутник. Гауптвахту в Полярном ликвидировал. Его там знали, как мама папу, и в камеру не сажали. Он просто шлялся по территории. А каждая губа, попятное дело, имеет свою ленкомнату, чтоб вести среди арестантов разъяснительную работу. Антипка шлялся-шлялся и от скуки зашел в эту избу-читальню, в этот "скот-просвет-руум". Там он прочитал почти всю центральную прессу, впитал - "та-ся-зять" - в себя дыхание страны, затем сложил все подшивки горой в середине и поджег, после чего объявил гауптвахте: "Пожарная тревога! Горит ленинская комната!" - и возглавил борьбу за живучесть. Все бегали как ненормальные, икали, искали багры, ведра эти наши треугольные, ублюдочные хватали, разматывали шланги, пытались подсоединить их к гидранту. В общем, гауптвахта сгорела дотла, а Антипку отвезли в Североморск и прописали там на гауптвахте навсегда. Сжечь ее невозможно - она каменная. Так мы из Полярного и переехали в Североморск. И теперь у нас там постоянное место жительства. И первым делом после старпома командир там врача, конечно, прописал - ублюдок потому что, прости меня Господи.

РАЗРЕШИТЕ ДОЛОЖИТЬ?

- Товарищ капитан второго ранга, разрешите доложить? - Да! - Капитан-лейтенант Петров дежурство по кораблю принял! - Товарищ капитан второго ранга, старший лейтенант Недомурзин дежурство по кораблю сдал. Мы с Геней Недомурзой докладываем старпому о "приеме-сдаче" дежурства. Сначала я, потом - он. Я - о приеме, он - о сдаче. Наоборот, сами знаете, никак нельзя. Потому что если он доложит, что сдал, а я еще не доложу, что принял, и тут - раз! - и что-нибудь взорвется - у нас это запросто, - и корабль в этот момент никто, получается, не охранял. И с кого спросить? Спросить не с кого! А спросить хочется, потому что придется с кого-то в конце концов спрашивать. - Замечания? У кого же нет замечаний! Замечаний у нас вагон. И старпом о них знает. И вообще все обо всем знают, но если я сейчас скажу, что замечания есть, то как же я принял корабль с замечаниями, а если скажу, что замечаний нет, то что же это за прием корабля, если нет замечаний? Все это, как всегда, вихрем проносится в уме, после чего ты говоришь: - Отдельные замечания устранены в ходе сдачи дежурства. Вот такая формулировочка. И старпом кивает. Кивает и неотрывно смотрит на Геню. Геню он ловит на каждом шагу. И гноит нещадно. И все норовит его, даже походя, уколоть, ущипнуть, удавить. А сейчас он его просто убьет. И не потому, что Геня идиот, просто некоторые могут все это от себя отодвинуть, а Геня не может. Подумаешь, старпом на тебя смотрит. Ну и что? Он на всех так смотрит. Но Геню он чует. И Геня трусит. Он становится сразу мелким, без плеч, без шеи, взъерошенным, отчаянно потным: на лбу будто волдыри от ожога, так потеет, а в зрачках - атропиновый ужас, мыльный-пыльный. - Ну-у?! - говорит старпом медленно и смотрит на Геню. - И когда же вы станете человеком? Когда от вас появится хоть какая-то отдача, но не в виде дерьма?! Когда на вас можно будет корабль оставить? Когда я засну, а перед сном улыбнусь, подумав, что вы на вахте и все спокойно? Почему я все время должен за вами с совком ходить и говно ваше влет подхватывать? Я же не успеваю его подхватывать на самом-то деле. Вы же валите и валите. Когда я увижу перемены в вас, которые меня поразят?.. Старпом все говорит и говорит, а потом он расходится и уже орет. Но я лично его не слышу. Я смотрю на Геню. Жаль человека, сейчас от него вообще ничего не останется - вонючей лужей растечется на королевском паркете. В лице его происходит масса всяких движений, вперемешку со вздрагиваниями: там и страх, и стыд, и срам, и какие-то потуги - не то совести, не то самолюбия. Отдельными позывами отмечены рудименты гордости, доблести, осклизлые останки чести. Мышцы на лице его как-то быстро - словно домино на столе руками размешали - вдруг собирают по кусочкам то эмоцию страха, то какого-то недоделанного достоинства, которое немедленно обращается в стыд. И кажется, что Геня вот-вот возмутится. Вот-вот это произойдет. Нет! Его до конца не растолочь, нашего Геню, не стереть, не забить! Шалишь! Сейчас он наберет в грудь побольше воздуха. Губы сжаты, в глазах - жуки сношаются! Сейчас! Сейчас старпом получит! Ну? Давай! И тут Геня оглушительно пернул! Я от неожиданности - даже рот раскрыл. Старпом, по-моему, тоже. А Геня обмяк весь, обмяк. И куда все делось, куда?

БОБЕР

Леха Бобров, по кличке Бобер, - тучный, белесый, тупой - действительно похож на бобра: спина согнутая, шеи нет. холка вздыблена, и усы торчат, а выражение на лице - точно он только что осину свалил. Леха такой старый - его убивать пора. Леха служил на нашем плавстрашилище артиллеристом-торпедистом, и трехтонные краны для погрузки торпед находились в его заведовании. - Как-то двигатель с этого его сокровища сняли для ремонта и положили в тенечке для созревания - пусть отдыхает. - И пролежал он там недели полторы. А за это время рядом с ним на палубе наросли груды всякого металлолома: все подумали, что здесь собирают металлолом на сдачу. А там рядом объект приборки у радистов. Радисты ходили-ходили, потом у кого-то проходящего вдоль спросили для очистки совести: - Слышь, ты, это не твоя х-х-ерундовина? Нет? И выбросили двигатель за борт - тот только булькнул. Командир вызвал Леху и спрашивает: - Бобров, что у нас с двигателем? - Все нормально, товарищ командир, - говорит Леха, - оттащили к трубе. - К какой трубе? - спросил командир без всякой задней мысли. - А к этой... как ее... к забортной, - ответил Леха без всякой передней. - А-а, - сказал командир, - ну и что? - Разбираемся, товарищ командир. - Хорошо. Совсем "хорошо" командиру стало тогда, когда он узнал, к какой "трубе" оттащили двигатель. - Ты-ы-ы!!! - орал он Лехе. - Гавв-но-о!!! А Леха молчал, сопел, и выражение на лице у него было - будто осину свалил.

КАК В ТУМАНЕ

Комиссия по проверке организации борьбы за живучесть застала Сергей Сергеича врасплох. Он не успел улизнуть, и теперь он стоял рядом с батарейным автоматом во втором отсеке и вымученно улыбался. Сергей Сергеич (кличка Эс-эс) - был заместителем командира по политической части на этом атомоходе. Кроме того, он был уже очень стар, когда попал на железо, так стар, что ни черта не знал, хотя по борьбе за живучесть в отсеках подводной лодки он мог долго говорить нужные слова, прикрывая свое полное отсутствие выписками из КВСа КВС - журнал "Коммунист Вооруженных Сил".. Проверок он боялся панически. - Аварийная тревога! Пожар во втором! - настигла его вводная, поданная проверяющим. Она ударила его в спину между лопатками, как черная стрела, и он завис, сжался. Захлопали переборки, личный состав заметался по отсекам. - Задраена носовая переборка! - Личный состав включился в индивидуальные средства защиты! - вводная отрабатывалась. Проверяющий, грозный капитан первого ранга из бывших командиров, нашел Эс-эса среди ящиков. Огромный, как скала, он завис над ним и прочитал бирку на кармане рабочего платья: "Зам. командира по политической части". - Ага, - сказал он. Как всякий бывший командир, проверяющий не любил замов. "Попался, говнюк!" - говорили глаза проверяющего. "Не на-до!" - молили глаза Эс-эса. "А вот мы сейчас увидим", - не умолялись глаза проверяющего. - Ваши действия по вводной "пожар в отсеке"? - спросила скала в звании капитан первого ранга у съежившегося замполита, У зама много действий. Откройте корабельный устав, и вы увидите, чего там только не наворочено. Во рту у Эс-эса стало кисло, противно стало, мысли потемнели, спутались и сбились в войлок. Он даже забыл на время, как его зовут. Он не помнил ничего. Время шло, и нужно было что-то говорить, а он только улыбался, потел и жевал воздух. - Выношу командира, - пролепетал он наконец чужим голосом, влажный и дурно пахнущий. - Что-о-о?! - загремела скала в звании капитан первого ранга на весь отсек. - Что? Поссать ты его, что ли, выносишь? - Нет, вы послушайте, что он говорит! - возмущался проверяющий, призывая в свидетели весь отсек. - Выносит он его, выносит поссать! Эс-эс больше ничего не сказал. Он стоял такой маленький, ушастенький, всклокоченный, вцепившийся в какой-то ящик и все еще улыбающийся. Все плыло в розовом тумане, и где-то из тумана все еще доносился до него голос проверяющего из очень большой комиссии по проверке организации борьбы за живучесть.

ВСЕ НОРМАЛЬНО

Петр Петрович после безнадежных попыток проглотить сгусток слизи, хрипом втянутый из носа в глотку, проснулся, сел на постели, сказал: "Черт!", увидел в будильнике четыре часа утра и, откинувшись, воткнулся в подушку. Прошла целая неделя после похода, а автономка продолжалась каждую ночь: снилась вахта, лодка, старпом и прочая гадость. Жуть да и только! Надпочечники не дали ему увянуть. Они затеребили моз